Маргарет Митчелл – Унесенные ветром. Том 1 (страница 20)

Мамми опять вздохнула, сдавая позиции. Из двух зол она выбрала меньшее: пусть уж лучше явится на утреннее барбекю в послеобеденном платье, чем будет хватать все подряд, как поросенок.

– Ну-ка, держись за что там покрепче и не дыши, – скомандовала нянька.

Скарлетт послушно ухватилась за спинку кровати и внутренне собралась, Мамми с силой дернула шнуровку и потянула на себя, узенькая окружность талии, опоясанной корсетом из китового уса, сделалась еще меньше, и взгляд старой няньки потеплел от гордости и восхищения.

– Ни у кого на свете нет такой талии, как у моей козочки, – одобрительно сказала она. – Вот мисс Сьюлен кажный раз, как я утяну ее меньше двадцати дюймов, сразу хлоп – и в омморок.

– Фу-у-у! – выдохнула Скарлетт; говорить ей оказалось трудновато. – А я ни разу в жизни в обморок не падала.

– Ну, не вредно бы и упасть, ежели к месту, – посоветовала нянька. – А то уж больно вы крепкая, мисс Скарлетт. Я все примериваюсь, как бы сказать вам: оно не так уж и хорошо, что вы не падаете в омморок от змей там или мышей, от всякой такой нечисти. Я не про то, что дома, это ладно уж, а когда на людях, в компании…

– Ой, да шевелись ты! К чему столько разговоров? Будет у меня муж, будет, вот увидишь, даже и без визга и обмороков. Слава богу, я умею носить тугой корсет! Все, надевай платье.

Мамми аккуратно опустила двенадцать ярдов зеленого, в мелких цветочках, муслина на холмы нижних юбок и приладила лиф, сокрушаясь из-за низко открытой спины:

– Смотрите же, чтоб накидка была на плечах, если покажетесь на солнце, и шляпу не снимайте, пусть и жарко. Не то приедете домой коричневая, как вон мамаша Слэттери. А теперь кушать, лапонька моя, да не очень-то быстро, толку чуть, если все пойдет обратно.

Скарлетт покорно села к столу, гадая, поместится ли хоть что-нибудь в животе и сможет ли она после этого дышать. Мамми достала широкое полотенце, повязала ей на шею и прикрыла колени. Скарлетт начала с ветчины, потому что любила ветчину, и скоренько, хотя и не без усилий, с ней покончила.

– Замуж хочу просто до смерти, – объявила она, расправляясь с ямсом. – Почему нельзя быть самой собой и поступать так, как хочется? Надоело вечно делать вид! Я притворяюсь, будто ем не больше птички, прогуливаюсь, когда мне хочется бегать, и говорю, что мне после одного вальса уже дурно, хотя я могла бы танцевать два дня подряд и нисколечки не устала бы! Надоело говорить «Ах! Какой вы необыкновенный!» всяким тупицам, у которых и половины-то нет моих мозгов. Не хочу я прикидываться, что ничего не знаю, ничего не понимаю, только бы дать возможность мужчинам объяснить мне какую-нибудь чушь, а они еще при этом раздуваются от важности… Все, я наелась, больше не могу проглотить ни крошки.

– А горячий блинчик?

– И почему так: чтобы заполучить мужа, девушке обязательно надо быть дурой?

– Мнится мне, – задумчиво заговорила Мамми, – это из-за того, что джитмены сами не знают, чего им хочется. Им только кажется, что они знают, чего им хочется и чего им надобно. Вот им и дают то, что кажется. Девушкам-то не вековать же в старых девах. Джитмен думает, что женится на махонькой мышке – кушает она как птичка, а ума в ей нету вовсе. Джитмена не заставишь взять в жены леди, если у него такое подозрение, что она смыслит больше его.

– По-твоему, они не удивляются, когда после свадьбы обнаруживают ум в своих женах?

– Ну, тогда уж поздно. Дело-то сделано. А кроме того, джитмены ожидают все-таки, что у ихних жен есть мозги.

– Когда-нибудь я буду говорить и делать, что мне угодно, а если кому-то это не понравится, мне все равно.

– Нет! – отрезала Мамми. – Пока я жива, не бывать тому. Ешьте-ка вон гренки. Макайте их в соус и кушайте, детонька.

– Мне кажется, у янки девушкам не приходится разыгрывать из себя таких дур. В прошлом году, когда мы были в Саратоге, я их много видела, и все вели себя как нормальные люди, даже и перед мужчинами.

Мамми фыркнула:

– Девушки у янки! Они – да, они могут, они все говорят что в голову взбредет. Но я что-то не заметила там, в Саратоге, чтоб у многих были женихи.

– Но и янки должны жениться, – принялась доказывать Скарлетт. – Они же не просто так вырастают. Они должны жениться и заводить детей. И их ведь много.

– У них мужчины женятся из-за денег, – убежденно заявила Мамми.

Скарлетт обмакнула поджаристый пшеничный хлебец в соус и отправила в рот. А ведь в этом что-то есть, не зря Мамми говорит. И Эллен тоже, другими, правда, словами, поделикатней. И у всех ее знакомых матери внушают своим дочерям, что надо быть беспомощными, смотреть кроличьими глазами и льнуть, как лиана. А на самом деле это требует ума и сообразительности – культивировать и долго выдерживать такую позу. «Наверное, я действительно чересчур крепкая и храбрая», – подумала Скарлетт. Она свободно высказывала перед Эшли свое мнение, а случалось, и спорила с ним. Она не скрывала, что ей нравится – и хватает сил и здоровья – ходить пешком и скакать на лошади… Может быть, это все и отвратило от нее Эшли, и он потянулся к этой хлипкой Мелани? Может быть, если она поведет себя иначе… Но нет, если Эшли соблазнится на такие примитивные женские штучки, она сама перестанет его уважать. Ни один мужчина, у которого хватит глупости пасть перед кукольной улыбкой, обмороком или этим дурацким «Ах! Какой вы необыкновенный!», не стоит трудов. Но похоже, они все это любят.

Если она использовала неверную тактику в прошлом – что ж, что было, то прошло, и с этим покончено. Сегодня она применит другую тактику, правильную. Она желает его, но у нее имеется всего несколько часов, чтобы его получить. Если обморок, настоящий или притворный, может сыграть какую-то роль – хорошо, она хлопнется в обморок. Если его привлекают кукольные улыбки, кокетство и ветер в голове – хорошо, она с радостью изобразит вертихвостку и будет вести себя как пустоголовая Кэтлин Калверт, даже хлеще! А если потребуются шаги посмелее, она их предпримет. Сегодня ее день!

И не было никого сказать ей, что собственная ее личность, пусть даже пугающе жизнестойкая, гораздо интересней и притягательней любой маски, какую она на себя примерит. Да и скажи ей кто-нибудь подобное, она бы порадовалась, но не поверила. Как не поверило бы и общество, частью которого она являлась. Ибо никогда – ни до, ни после – естественность в женщине не ценилась столь мало.

Когда коляска покатила по красной дороге к плантации Уилкса, Скарлетт со смутным ощущением вины призналась себе, что радуется отсутствию Эллен и Мамми. На барбекю не будет тех, кто деликатно поднятой бровью или осуждающе выпяченной губой мог бы спутать ей всю игру. Конечно, Сьюлен сочтет себя обязанной пересказать завтра утром все сплетни и подробности; но если все пойдет, как надеется Скарлетт, то за переполохом по поводу ее бегства и помолвки с Эшли семья забудет и думать об огорчениях. Да, очень хорошо, что Эллен вынуждена побыть дома.

Сегодня утром Джералд, подкрепясь предварительно бренди, дал расчет Джонасу Уилкерсону, а Эллен пришлось остаться в «Таре», чтобы до отъезда надсмотрщика проверить все дела по плантации. Когда Скарлетт заходила в маленький кабинет попрощаться, мать сидела у забитого бумагами секретера, а Джонас Уилкерсон со шляпой в руке стоял рядом. Болезненно-желтое, худощавое лицо почти не скрывало владевшей им ярости: его бесцеремонно вышвырнули с лучшего во всем графстве места надсмотрщика, а все из-за чего? Ну мелочь же, ну приволокнулся, ну гульнул – и что? Твердил же он Джералду, что ребенка своего Эмми Слэттери могла заполучить от кого угодно, он один, что ли, такой, да их дюжина наберется – и, кстати, тут они с Джералдом сошлись, – но это дела не меняло, поскольку так решила Эллен. Джонас ненавидел всех южан. Он ненавидел их за холодную к нему учтивость и за их презрение к его социальному статусу, несравнимое с этой их поганой учтивостью. И более всех была ему ненавистна Эллен О’Хара, потому что в ней сосредоточилась самая суть того, что он ненавидел в южанах.

Мамми, будучи главной над женской частью работников на плантации, осталась помочь Эллен, так что на козлах рядом с Тоби сейчас тряслась Дилси, придерживая на коленях длинную коробку с бальными платьями для девушек. Джералд ехал рядом с коляской, верхом на своем здоровенном гунтере[6], теплый от бренди и чрезвычайно собой довольный, что так быстро покончил с неприятным делом. Всю тягомотину, связанную с увольнением Джонаса, он переложил на Эллен, а была ли она разочарована или обижена, что пропустила пикник, где соберутся ее друзья, – такое ему и в голову не приходило. День такой прекрасный, весна, птицы заливаются, поля его – чистое загляденье, и сам он силен и молод, и кровь в нем играет. Так зачем думать о чем-то еще? И сами собой прорывались откуда-то озорные ирландские песенки, что-нибудь вроде «Ехала Пегги в телеге», или даже торжественно-элегические напевы, как, например, «Далеко та земля, где уснул наш герой молодой».

Он был счастлив и приятно возбужден перспективой замечательного дня – можно будет вдоволь накричаться про янки и про войну и погордиться тремя дочерьми, вон сидят его красавицы, это ж надо какие юбки широчайшие, растопыренные на обручах, и зонтики эти малюсенькие кружевные, совершенно дурацкие. Не девочки – красотки. Он и думать забыл о том разговоре со Скарлетт, это все уже полностью выветрилось у него из памяти. Он думал только о том, что она красавица, его честь и гордость и что глаза у нее сегодня зеленые, как холмы Ирландии. Это сравнение звучало истинной поэзией, и Джералд, обнаружив в себе еще и поэтическую жилку, одарил дочерей громким, хотя и не совсем в ноту, исполнением «Ирландии, одетой в зелень».