Маргарет Митчелл – Унесенные ветром. Том 1 (страница 21)

Скарлетт посматривала на него снисходительно и нежно, прямо как молодая мамаша на резвого сынишку. К закату Джералд крепко напьется и, возвращаясь домой в темноте, постарается, как всегда, перепрыгнуть через все изгороди между «Двенадцатью дубами» и «Тарой». Скарлетт надеялась только, что провидение и здравый смысл его лошади не дадут ему сломать шею. Мостом он погнушается и направит лошадь через реку вплавь, а потом с шумом и криком ввалится в дом, и Порк уложит его спать на диване в кабинете – Порк в подобных случаях обычно поджидал его в передней с зажженной лампой. Свой новый костюм добротного серого сукна Джералд превратит в тряпку, из-за чего будет страшно ругаться утром и пустится рассказывать Эллен долгую историю о том, как его лошадь упала в темноте с моста; ни одна душа не будет одурачена этой заведомой ложью, но все примут это как должное, и он подумает, вот какой он хитроумный – всех провел.

«Ах, папа, ты совсем ребенок, милый, беззаботный эгоист, ты просто душка», – подумала Скарлетт в приливе любви. Подобно отцу, она пребывала в состоянии радостного возбуждения и готова была обнять весь мир. Она хороша собой, она это знает, и Эшли будет принадлежать ей уже сегодня, еще и день не кончится. Солнышко пригревало тепло и ласково, и весенняя Джорджия расстилалась перед ней во всем своем великолепии. По бокам дороги нежнейшая зелень ежевики и терновника уже затягивала красные рубцы ран, нанесенных земле зимними дождями. За голые гранитные валуны цеплялся колючками шиповник – «роза чироки», и со всех сторон их обступали целые полянки фиалок, оттеняя гранит бархатистым пурпуром. На фоне лесистых холмов выделялись ярчайшей белизной заросли кизила в цвету – как будто снег не стаял, медлит с уходом. Лопались бутоны на диких яблоньках, и буйство цветения переливалось от невинно-белого в пронзительно-розовое. А под деревьями, там, где солнце падало пятнами на хвойную подстилку, запестрела разноцветным ковром жимолость – розоватая, оранжевая, алая. И всюду стоял легкий медовый дух. В общем, мир был так хорош – хоть ешь его.

«Какой прекрасный день! Я буду помнить его, пока не умру, – думала Скарлетт. – И может быть, он станет днем моей свадьбы».

С замиранием сердца она представляла себе, как они с Эшли поскачут сквозь это царство цветов сегодня же днем, ну или вечером, при лунном свете, – поскачут в Джонсборо, к приходскому священнику. Конечно, потом священник из Атланты перевенчает их наново, по-настоящему, но это уж пусть будет забота Эллен и Джералда. Вспомнив об Эллен, Скарлетт даже немного пала духом – так печально было представлять себе белое от унижения лицо матери, когда она услышит, что ее дочь сбежала с чужим женихом. Но Эллен простит ее – конечно, простит, как только увидит ее счастье. А Джералд поднимет дикий шум, но она-то знает, что при всех этих вчерашних рассуждениях насчет нежелательности такого брака он будет рад породниться с Уилксами.

«Но об этом надо будет беспокоиться после того, как я выйду замуж», – сказала себе Скарлетт, отбрасывая неприятные мысли.

Да и невозможно было испытывать ничего, кроме захватывающей радости, в такой восхитительный день, под таким ласковым солнцем, тем более что вот уже и трубы «Двенадцати дубов» показались на холме за рекой.

«Там пройдет вся моя жизнь, и я увижу еще пятьдесят таких весен, а может быть, и больше, и буду рассказывать своим детям и внукам, как прекрасна была эта весна, самая лучшая из всего, что только бывает на свете!» Тут уже счастье перехлестнуло через край, и Скарлетт стала подпевать Джералду, чем заслужила его шумное одобрение.

– Не понимаю, чего ты так веселишься, – язвительно сказала Сьюлен, все еще терзаясь мыслью, что в зеленом бальном платье сестры она выглядела бы гораздо лучше, чем в своем. И почему это Скарлетт вечно жадничает, никогда не дает поносить свои платья и шляпки? И почему мама вечно за Скарлетт да еще говорит Сьюлен, что зеленый – не ее цвет? – Ты ведь не хуже меня знаешь, что сегодня вечером будет оглашена помолвка Эшли. Думаешь, я не вижу, что ты таешь от него уже сколько месяцев!

– А больше ты ничего не видишь? – Скарлетт засмеялась и показала ей язык, не желая портить себе настроение. Какой сюрприз ожидает мисс Сью завтрашним утром!

– Сьюзи, но ведь все не так! – запротестовала шокированная Кэррин. – Скарлетт неравнодушна к Бренту, вот к кому!

Скарлетт обратила смеющиеся зеленые глаза на самую младшую, удивляясь, как можно быть такой милой простушкой. Вся семья знала, что тринадцатилетнее сердечко Кэррин отдано Бренту Тарлтону, а он и не замечает ее, для него она младенец, маленькая сестренка Скарлетт. В отсутствие Эллен они доводили ее до слез, дразня Брентом.

– Детка, я совершенно равнодушна к Бренту, – расщедрилась счастливая Скарлетт. – Как и он ко мне. Ну что ты, он ведь ждет, когда ты вырастешь!

Круглая мордашка Кэррин стала пунцовой, но радость боролась с недоверием.

– Ох, Скарлетт, правда?

– Скарлетт, ты же знаешь, мама говорит, что Кэррин еще мала думать о женихах, а ты ей забиваешь голову такими вещами.

– Давай, беги ябедничай, мне плевать, – парировала Скарлетт. – Ты хочешь подольше держать малышку в тени, потому что знаешь: через год-другой она вырастет и станет красивей тебя.

– На сегодня вы проглотите свои язычки, или я дам вам отведать моей плетки, – остерег дочерей Джералд. – Фью-у! Чьи это колеса я слышу? Должно быть, Тарлтоны либо Фонтейны.

По мере того как они приближались к месту встречи с другой дорогой, что спускалась с лесистых склонов Красивого холма, стук подков и скрип коляски делались все отчетливей, и вскоре из-за стены деревьев раздался веселый щебет женских голосов. Джералд, ускакавший вперед, натянул поводья и дал знак Тоби остановиться у слияния двух дорог.

– Это дамы Тарлтон, – объявил он дочерям, просияв всей своей цветущей физиономией, поскольку, кроме Эллен, во всем графстве не нашлось бы дамы, которая нравилась бы ему больше рыжекудрой миссис Тарлтон. – И сама правит. Ах, вот же руки у женщины – как она умеет обходиться с лошадьми! Легкая, как пушинка, и крепкая, как кнутовище, и собой хороша – так бы и расцеловал за все за это. Жалко, что ни у кого из вас нет такого умения, – добавил Джералд, бросив любящий, но и укоризненный взгляд на своих девочек. – Кэррин вообще боится всякой несчастной скотины, у Сью сразу руки как крюки, едва возьмется за вожжи, а ты, котенок…

– Ну, меня-то уж, во всяком случае, ни одна лошадь не сбрасывала, – возмутилась Скарлетт, – а миссис Тарлтон кувыркается на каждой охоте.

– И ключицу ломает, как мужчина, – сказал Джералд. – Ни тебе обмороков, ни охов-ахов. Ну, все, хватит об этом, они подъезжают.

Как только показалась коляска Тарлтонов, Джералд встал в стременах, снял шляпу и взмахнул ею – широко и не без галантности. Коляска была переполнена девицами в ярких одеяниях, с зонтиками и в развевающихся вуалетках, а на козлах, как и сказал Джералд, сидела сама миссис Тарлтон. Для кучера все равно бы места не хватило – четыре дочери, их мамми да еще длиннейшие картонки с бальными платьями. И, кроме того, Беатрис Тарлтон никогда по доброй воле не уступала вожжи ничьм рукам, белым ли, черным, – если ее собственные руки не были подвешены на повязку. Хрупкая, тонкая в кости и такая белокожая, словно огненная масса волос втянула в себя все краски из лица, она обладала тем не менее каким-то даже избыточным здоровьем и неиссякаемой энергией. Она родила восьмерых детей, таких же рыжих и полных жизни, как сама, и все удались – по мнению графства. Она предоставляла им резвиться вволю, но и давала строгие уроки, точно так же, как жеребятам, которых она растила. «Держать в узде, но нрава не ломать» – таков был девиз Беатрис Тарлтон.

Лошадей она любила и понимала, могла говорить о них постоянно и управлялась с ними лучше любого мужчины во всем графстве. Жеребята брыкались в паддоке на лужайке перед парадным крыльцом, дети переворачивали вверх дном весь дом, беспорядочно расползшийся по холму, а когда миссис Тарлтон объезжала плантацию, за ней тянулись хвостом мальчишки и девчонки, жеребята и охотничьи собаки. Конский интеллект она почитала наравне с человеческим, особенно выделяя гнедую кобылу Нелли, и если из-за домашних хлопот не поспевала на ежедневную верховую прогулку к урочному часу, то ставила в ладони какому-нибудь негритенку чашку сахару с наказом: «Дай Нелли горсть и скажи ей, что я скоро выйду».

Редкий случай, чтобы ее видели не в амазонке – не важно, собирается она верхом или нет, но ведь в любой момент может возникнуть такая необходимость, и потому она как встанет, так и ходит в костюме для верховой езды. Каждое утро, в дождь ли, в солнце, кобылу Нелли седлали и начинали прогуливать взад-вперед у парадного крыльца, в ожидании того момента, когда миссис Тарлтон сможет на часок оторваться от своих обязанностей. Но с плантацией на Красивом холме управляться сложно, и со временем у хозяйки туго, и чаще всего бывало, что Нелли так и водили час за часом по двору, а Беатрис Тарлтон так и носилась день-деньской по дому, перекинув рассеянно хвост верховой юбки через руку и сверкая сапожками на шесть дюймов ниже подола.