Марат Шукдин – Узы Крови. Таежный рубеж (страница 4)

Нужно было перевернуть тяжелую, просмоленную «казанку». Вадим подошел, ухватился за борт и, снова на секунду забыв об осторожности, легко, одним движением поставил лодку на киль. Ильич, стоявший рядом, крякнул, его зоркие глаза внимательно прошлись по напрягшимся мышцам Вадима, но он ничего не сказал. Они вместе осмотрели днище, нашли пару небольших трещин. Вадим предложил заделать их смолой, которую он видел в мастерской.

Позже, когда работа была закончена, они сидели на берегу и курили. Ильич достал свой старый кисет, ловко свернул самокрутку, закурил. Молчали долго, глядя на темную, быструю воду.

– А ты, Виктор, зверя бить умеешь? – вдруг спросил старик, нарушая тишину. – Ружье-то есть?

– Нет ружья, – покачал головой Вадим. – И не охотник я.

– Не охотник, говоришь? – Ильич прищурился, его взгляд снова задержался на руках Вадима. – А руки у тебя… сильные. Как у зверя лесного хватка. И двигаешься ты… тихо, неслышно почти. Не как городской неженка. И глаза… внимательные. Замечаешь много.

– Работа такая была, – снова солгал Вадим, чувствуя, как старик подбирается слишком близко. – В геологии ходил. По тайге много бродил. Приходилось и выживать, и замечать.

– В геологии… – протянул старик задумчиво. – Может, и в геологии. Только повадки у тебя… другие. Словно воевал много. Видал смерть вблизи. Или… прятался долго.

Вадим напрягся. Старик видел слишком много. Слишком глубоко смотрел.

– Разное бывало, Ильич. Жизнь долгая.

– Долгая, да, – согласился старик. – Только не у всех. Вон, Андрей Синицын… тоже думал, долгая будет. А тайга взяла – и забрала.

Он снова замолчал, глядя на темные струи воды, уносящие прошлогодние листья. Вадим тоже молчал, не решаясь спросить.

– Медведь, говорят, – нарушил тишину Ильич, сплюнув на землю. – Чушь собачья. Не медвежий то почерк был. Зверя я знаю. Что-то другое… злое. Старое. Оно проснулось в тайге, Виктор. Чуешь?

Вадим похолодел. Старик обращался к нему так, словно был уверен, что он должен это чувствовать.

– Тревожно стало, – уклончиво ответил он. – Люди говорят… в поселке неспокойно.

– Люди боятся, – перебил Ильич, резко повернувшись к нему. – А бояться надо не разговоров, а дела делать. Глаза разуть. Уши настроить. Тайга – она предупреждает всегда. Главное – услышать. Ты вот… слышишь, поди? Нутром своим? Чужой силой своей?

Он снова посмотрел на Вадима в упор, и Вадиму показалось, что в глубине его выцветших глаз мелькнул холодный огонек.

– Стараюсь быть осторожным, Ильич, – сказал Вадим как можно спокойнее.

– То-то же, – кивнул старик. Он тяжело поднялся, отряхивая штаны. – Ладно, спасибо за помощь, Виктор. Лодка теперь как новая. А ты… береги себя. И не лезь куда не просят. Особенно к ручью тому… Черному. Нехорошее там место. Очень нехорошее. Забирает оно… И не всегда возвращает.

Он кивнул и, не оглядываясь, зашагал к своему дому, оставив Вадима в еще большем смятении. Ильич знал. Или догадывался. И он предупреждал его. Но почему? Считал его союзником в борьбе с неведомым злом? Или видел в нем потенциальную жертву? А может… причину?

Люди тайги… Они были разными. Молчаливыми и работящими, как Федор. Сильными и проницательными, как Агния. Мудрыми и загадочными, как Ильич. Испуганными и любопытными, как Митя. Они жили своей жизнью, окруженные великой и равнодушной тайгой, полной своих секретов и опасностей. И Вадим, чужак с темным прошлым и пугающим настоящим, оказался среди них. Временно? Или эта земля не отпустит его так же, как не отпускало прошлое? Он не знал.

Он только чувствовал, что его тихая жизнь Виктора Соколова подходит к концу. Что-то надвигалось. Из леса. И изнутри него самого.

Глава 4: Эхо Багрецовки

Жизнь Виктора Соколова в Кедровке текла по двум руслам одновременно, как таежная река, разделенная невидимым островом. Одно русло – внешнее, видимое всем: тяжелая, монотонная работа на лесопилке, редкие, немногословные контакты с местными, починка ветхой избушки на краю леса. Рутина, которая должна была, по его расчетам, принести покой и забвение.

Другое русло – внутреннее, скрытое ото всех, бурное и темное, полное опасных порогов и подводных течений. Это было русло Вадима Разумовского, солдата, беглеца, носителя страшной тайны и непонятной, пугающей силы, проснувшейся в нем после ада Багрецовки. И эти два русла все чаще грозили слиться воедино, разрушив хрупкую плотину его самоконтроля.

Ночи были худшим временем. Сон, если и приходил, был не отдыхом, а пыткой. Кошмары накатывали почти каждую ночь, затягивая его обратно – в залитые кровью и лунным светом залы усадьбы, в холодные, цепкие объятия Древнего, в отчаяние и холод серой тюрьмы между мирами. Он снова и снова видел пир смерти, искаженные экстазом и ужасом лица вампиров, чувствовал ледяное прикосновение нечеловеческой силы, пытавшейся поглотить его.

Иногда снились обрывки другой жизни – раскаленный песок под ногами, грохот взрывов, лица боевых товарищей, давно стертые из реальности, но упрямо всплывающие в подсознании. А однажды приснилась она – та, чье имя он боялся произносить даже мысленно, ее смех, теплые руки… Он проснулся от этого сна с болью, такой острой, словно ему снова сломали ребра. Лучше уж кошмары Багрецовки, чем эта пытка потерянным раем.

Особенно часто ему снилась Олена. Не та сестра из далекого, почти стертого детства, не та растерянная девушка-студентка, которую он пытался оберегать, а другая Олена – бессмертная, сильная, разрывающаяся между любовью к нему и верностью новому, чудовищному миру, новым окружением. Он видел ее глаза – то полные отчаянной мольбы и предупреждения, то холодно-отстраненные, как у Рената. Слышал ее голос, шепчущий обрывки фраз о его «древней силе», о необходимости «железного контроля», о смертельной опасности.

Иногда во сне он чувствовал ее присутствие совсем рядом, почти реально – слабый зов на грани сознания, вспышку тревоги, немой вопрос… Он просыпался в холодном поту, сердце бешено колотилось, а в ушах еще звучал ее голос, от которого хотелось выть. И он гнал это ощущение прочь. Строил стену. Обрывал нить. Нельзя. Слишком опасно. Если она может чувствовать его, значит, и Ренат может. Значит, его могут найти. Он выбрал забвение, он выбрал эту глушь, чтобы спрятаться. Вспоминать Олену, думать о ней – значило подвергать себя смертельной опасности. И все же… где-то в самой глубине души жила тупая, ноющая боль от этой потери, от этого разрыва. И вина. Тяжелая, как могильная плита. Он бросил ее там. Одну. На растерзание Древним или интригам Рената.

После таких ночей дни были особенно тяжелыми. Недосып, нервное истощение накладывались на физическую усталость. Но тело… тело вело себя все страннее. Оно почти не знало усталости. Он мог пахать по двенадцать-четырнадцать часов на лесопилке, ворочая тяжелые бревна или перебирая двигатель трактора, а потом еще полночи возиться со своим домом, и чувствовать лишь легкую, приятную ломоту в мышцах, которая бесследно проходила к утру. Это пугало. Люди замечали. Он старался работать вполсилы, иногда притворялся уставшим, но долго обманывать было нельзя.

Раны заживали с невероятной, противоестественной скоростью. Однажды он серьезно ожег руку о раскаленный патрубок трактора в мастерской – волдыри вскочили мгновенно, кожа почернела, боль была адской, такой, что потемнело в глазах. Он зашипел сквозь зубы, едва не выдав себя криком. На его счастье, рядом никого не было. Он быстро залил ожог машинным маслом, замотал руку грязной тряпкой, стараясь не привлекать внимания. К вечеру боль почти утихла, а утром… утром, размотав тряпку, он увидел лишь гладкую розовую кожу на месте страшного ожога. Ни следа. Он в ужасе уставился на свою руку. Это было неправильно. Чудовищно.

Он торопливо снова наложил «повязку» из чистой тряпки, прежде чем идти на работу, и весь день ловил на себе изучающий взгляд Федора, косившегося на перевязанную руку. Старик ничего не спросил, но Вадим чувствовал себя так, словно ходит по тонкому льду над бездной. Сколько еще он сможет скрывать это?

Чувства тоже доставляли все больше проблем. Обычные звуки поселка – визг пилы, лай собак, крики детей, громкий разговор мужиков за обедом – резали слух, отдавались болью в ушах. Запахи – дыма, навоза, бензина, кислой браги, еды из соседних домов – смешивались в невыносимую, удушающую какофонию, от которой мутило и кружилась голова.

Он старался держаться подальше от людей, больше времени проводить на свежем воздухе, у реки или на окраине леса, но и там его преследовали тысячи звуков и запахов, от которых невозможно было укрыться – шелест каждого листа, жужжание каждой мухи, запах каждого цветка или гниющего пня. Мир стал слишком громким, слишком ярким, слишком… навязчивым. Он чувствовал себя оголенным нервом, вибрирующим от любого прикосновения реальности.

Сила… Она тоже росла, накапливалась внутри, требуя выхода. Он научился лучше контролировать ее, почти всегда помнил о необходимости сдерживаться, двигаться медленнее, прилагать меньше усилий. Но иногда, в пылу работы или в момент внезапной опасности (однажды на него чуть не упало плохо закрепленное бревно с лесовоза, и он отшвырнул его рефлекторно, с легкостью, удивившей даже его самого), контроль давал сбой. Он видел удивленные, испуганные или подозрительные взгляды окружающих. Приходилось отшучиваться, ссылаться на случайность, на адреналин, на то, что «просто повезло». Но он понимал – долго так продолжаться не может. Рано или поздно он ошибется по-крупному.