Марат Шукдин – Узы Крови. Таежный рубеж (страница 3)

И кошмары. Они приходили почти каждую ночь, затягивая его обратно в сумрак Багрецовки. Ледяное прикосновение Древнего, серая тюрьма между мирами… Лица – Олены, Рената, Регины, Отца Павла… обрывки фраз, вспышки боли, ужаса, невозможность выбора.

Он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и долго лежал, глядя в темноту, пытаясь отдышаться, пытаясь стряхнуть липкие остатки сна. Иногда ему казалось, что он чувствует ее – Олену. Легкое касание на границе сознания, тревожный зов, немой вопрос… Он тут же обрывал эту связь, возводил ментальную стену. Нельзя. Слишком опасно. Если чувствует он, могут почувствовать и они. Он выбрал этот путь – путь забвения и изоляции.

Днем он старался жить как Виктор Соколов. Ходил в единственный магазин к Агнии. Хозяйка лавки, резкая на язык, но с умными, внимательными серыми глазами, по-прежнему встречала его сдержанно, но ее взгляд, казалось, проникал под его маску.

– Все работаешь, Соколов? Не щадишь себя. Исхудал вон как, – спрашивала она, взвешивая крупу или отрезая хлеб. – Работа такая, – отвечал он односложно. – Работа работой, а отдыхать надо. И есть нормально. А то вон… бледный какой. Аж зеленый. Нездоровится, что ли?

Ее участие – искреннее или простое женское любопытство? – заставляло его нервничать. – Все в порядке, Агния Петровна, – бормотал он, спешно расплачиваясь и стараясь быстрее уйти.

Иногда он встречал Митю. Мальчишка-сирота, живший у не слишком заботливой тетки, часто крутился неподалеку от его дома или у мастерской на лесопилке. После того разговора у магазина он больше не подходил близко, но Вадим часто ловил на себе его внимательный, изучающий взгляд.

Однажды Митя все же подошел, когда Вадим возился со старой, просмоленной лодкой на берегу реки, пытаясь заделать течь. – Дядь Вить, а вы рыбачить умеете? – спросил он тихо. – Немного, – кивнул Вадим, не отрываясь от работы. – А меня дядька Паша учил… который пропал… – так же тихо сказал Митя, глядя на темную воду. – Он хороший был… Говорил, в тайге не страшно, если ее уважать… Знал много. А теперь… теперь все боятся…

Вадим промолчал. Что он мог сказать этому ребенку, потерявшему, похоже, всех близких? Одиночество мальчика остро отзывалось в его собственной душе. – Дядь Вить, а правда, что его медведь съел? – вдруг спросил Митя шепотом, приблизившись. – Не знаю, Митя. Так говорят, – уклончиво ответил Вадим. – А бабка Клавдия говорит – Хозяин забрал. За то, что он в нехорошее место ходил… Туда, к Черному ручью… Говорит, его там видели последний раз. Вы верите в Хозяина? – Я верю, что в тайге нужно быть осторожным, – повторил Вадим свой прежний ответ. – И не ходить в нехорошие места. Особенно к Черному ручью. И тебе не советую.

Мальчишка вздохнул и снова замолчал, глядя на бегущую воду. Вадим чувствовал его страх, его тоску по пропавшему дядьке, и это было почти физически больно.

Так текла его новая жизнь в Кедровке. Тяжелая работа, ремонт ветхого дома, короткие, напряженные встречи с людьми, постоянная борьба с самим собой – с жаждой, с силой, с кошмарами. Он отчаянно пытался стать Виктором Соколовым, затеряться в этой глуши. Но эхо Вадима Разумовского, эхо проклятой Багрецовки звучало в нем все громче, настойчивее. И тайга вокруг… она тоже начала подавать свои тихие, тревожные сигналы, которые слышал пока только он. Сигналы приближающейся беды.

Глава 3: Люди Тайги

Шли дни, складываясь в недели. Раннее сибирское лето вступило в свои права – короткое, но яростное, жаркое днем, прохладное ночью, наполненное звоном ненасытного гнуса и густым ароматом нагретой хвои, смолы и цветущего иван-чая.

Виктор Соколов, как теперь звали Вадима, постепенно становился частью кедровского пейзажа, таким же привычным, как покосившиеся заборы или вечный дымок над трубами. Его перестали разглядывать с откровенным, неприкрытым любопытством, как в первые дни. Молчаливый, работящий мужик, который ладит с техникой лучше, чем с людьми, живет один на отшибе, у самого леса – мало ли таких судьба заносила в эти забытые богом края?

Кедровка переваривала чужаков медленно, неохотно, но если те не лезли на рожон и работали на совесть, то со временем обрастали здесь корнями, как старые пни мхом. Но Вадим не обманывался внешней переменой. Он чувствовал – остро, почти болезненно, благодаря своим проклятым чувствам – ту скрытую настороженность, что пряталась за показным безразличием. Он был чужим, и люди тайги, как и сама тайга, не спешили раскрывать ему свои объятия.

Он научился распознавать их – не по лицам, которые у многих здесь были схожими, выдубленными ветрами и морозами, суровыми, замкнутыми, – а по едва уловимым признакам. По тяжелой, неторопливой походке, привыкшей к вязкой грязи и лесным тропам. По скупой манере говорить, отрывисто, по делу, словно каждое слово приходилось отрывать от себя с усилием. По взгляду – прямому, изучающему, привыкшему всматриваться вдаль и подмечать малейшие изменения.

Федор Борода, его работодатель, был как кремень – твердый, надежный, но высекающий искры при неосторожном обращении. Крепкий, немногословный, себе на уме. Он редко хвалил, но и не ругал без дела. Платил исправно, хоть и немного, каждую субботу отсчитывая мятые купюры своей широкой, мозолистой ладонью. Вадим чувствовал, что Федор ценит его как работника, видит его смекалку и силу, но не доверяет как человеку.

Иногда, когда они оставались в мастерской одни, затягивая гайки на очередном редукторе или проверяя заточку пил, Борода мог задать какой-нибудь неожиданный вопрос, глядя в сторону, словно на ржавую железку у стены:

– А что ж ты, Виктор, один все? Семьи нет? Детей? Али бросил кого где?

– Не сложилось, Михалыч. Так вышло, – коротко отвечал Вадим, не отрываясь от работы, чувствуя, как напрягаются мышцы спины.

– Оно и видно, – хмыкал Федор, бросая на него быстрый, цепкий взгляд. – Глаза у тебя… как у волка-одиночки. Злые. Или просто… битые жизнью. От людей бежишь али от себя?

Вадим молчал, делая вид, что не расслышал последнего вопроса. Чем меньше он говорил, тем меньше было шансов проколоться. Но он понимал – Борода наблюдает. За его силой, которую он не всегда мог скрыть. За его молчанием. За его привычкой держаться особняком, словно он ждал удара из-за любого угла.

Агния, хозяйка магазина, была совсем другой. Женщина лет сорока, еще сохранившая следы былой привлекательности, но уже тронутая печатью местной суровой жизни и, как казалось Вадиму, какой-то застарелой печали в глубине умных серых глаз. Резкая на язык, деловая, она держала весь поселок в кулаке – у нее можно было купить все, от соли и спичек до резиновых сапог и дефицитных патронов. Она знала все и про всех, и ее магазин был не просто лавкой, а центром местной вселенной, местом обмена новостями, слухами и тревогами.

Она тоже наблюдала за ним. Не так прямо, как Федор, а искоса, мимоходом, задавая вроде бы невинные вопросы, пока взвешивала муку или отсчитывала сдачу:

– Слышь, Соколов, а ты откуда родом-то будешь? Говор у тебя не наш, не сибирский. Вроде как с юга откуда-то?

– Издалека, Агния Петровна, – уклончиво отвечал Вадим. – По стране помотался. Где только не бывал.

– И чего ж тебя к нам занесло? В глушь такую? Работы мало в других местах? Иль грехи какие замаливаешь? – ее голос оставался ровным, но взгляд становился острее.

– Тишины искал, – отвечал он почти правду.

– Тишины… – она задумчиво повторяла, глядя ему прямо в глаза так, что он чувствовал себя неуютно, словно она видела его насквозь. – Ну, тишины у нас теперь хватает. Даже слишком. Особенно по ночам в последнее время. Звери вон и те притихли, не к добру это… Слыхал небось, как воет кто-то? Жуть берет…

Она замолкала, поджимала губы, и Вадим понимал – она тоже чувствует ту тревогу, что разлита в воздухе, хоть и не подает вида. Между ними возникало странное, необъяснимое напряжение – смесь взаимного интереса, подспудной симпатии и глубокой осторожности. Он чувствовал к ней необъяснимую тягу – она была умна, сильна, и в ней не было той животной подозрительности, что сквозила во взглядах мужиков. Но он гнал это чувство прочь. Ему нельзя было сближаться ни с кем. Особенно с такой женщиной, как Агния – слишком умной, слишком проницательной.

И был еще Степан Ильич, старый охотник, живший на другом конце поселка, у самой реки. Его в Кедровке уважали и немного побаивались. Говорили, он знался с тайгой так, как другие – с женой: знал все ее капризы, все повадки, все тайные тропы. Ходил в лес один, даже на медведя, и всегда возвращался с добычей.

Говорил он мало, больше молчал и наблюдал своими выцветшими, но удивительно зоркими глазами. Вадим несколько раз сталкивался с ним у реки или в лесу недалеко от поселка. Старик кивал ему, иногда мог переброситься парой слов о погоде или рыбалке, но Вадим неизменно чувствовал его пристальное, оценивающее внимание.

Однажды Вадим, возвращаясь с лесопилки, увидел, как Ильич возится на берегу со своей старой просмоленной лодкой-«казанкой». Старик пытался перевернуть ее, чтобы осмотреть днище, но лодка была тяжелой, и он лишь кряхтел от натуги.

– Помочь, Ильич? – предложил Вадим, подходя ближе.

– А, Виктор… Помоги, коли не в тягость, – кивнул старик, вытирая пот со лба.