Марат Шукдин – Узы Крови. Таежный рубеж (страница 2)

Федор Борода, кряжистый, невысокий мужик с густыми, седыми бровями и цепким взглядом выцветших глаз, молча наблюдал за ним. Говорил он редко, больше мычал или кивал, но Вадим постоянно чувствовал его внимание – тяжелое, оценивающее. Хозяин ценил его как работника, это было ясно, но чужака в нем видел постоянно.

Однажды случился эпизод, заставивший Вадима похолодеть. Нужно было откатить тяжеленный редуктор, который обычно передвигали втроем, подложив катки. Двое рабочих уже кряхтели, пытаясь сдвинуть махину с места. Вадим, задумавшись на мгновение о чем-то своем, подошел и, забывшись, легко толкнул редуктор один, поставив его точно на нужное место. Он тут же спохватился, поймав на себе ошеломленные, почти испуганные взгляды рабочих и задумчивый, пронзительный взгляд Федора.

– Силен ты, Виктор, – пробасил Борода чуть позже, когда они остались одни в полутемной мастерской, заваленной запчастями. – Прям медвежья хватка. Не по сложению твоему сила-то. Откуда такая? – Здоровье деревенское, Федор Михалыч, – буркнул Вадим, отводя глаза, чувствуя, как неприятно засосало под ложечкой. – Привык к работе. В геологии когда ходил, и не такое таскали. – Ну-ну, геология… – хмыкнул Борода и больше к этой теме не возвращался.

Но Вадим понял – заметил. И запомнил. Этот прокол мог дорого ему стоить. Он стал еще осторожнее, постоянно одергивая себя, сдерживая ту нечеловеческую силу, что рвалась наружу в самые неподходящие моменты.

Другие рабочие – хмурые, немногословные мужики, пропахшие потом и тайгой, – держались с ним настороженно, почти враждебно. Чужак. Городской (хоть он и отрицал это). Сильный, молчаливый, себе на уме. Его сторонились.

В обеденный перерыв, когда мужики собирались у дощатого стола под навесом или у костра, с котелками дымящейся каши и грубыми, сальными шутками, Вадим обычно сидел в стороне, под навесом мастерской, жевал свой хлеб с салом или давился холодными консервами. Он слышал их приглушенные разговоры, редкие смешки, но не пытался присоединиться. Волк в чужой стае – это ощущение не покидало его.

Однако контролировать себя удавалось не всегда. Тайга давила, а местные нравы напоминали о том, что закон здесь – понятие растяжимое.

Это случилось через неделю после его приезда. Вадим возвращался домой привычным маршрутом, огибая задний двор магазина Агнии. Солнце уже упало за верхушки елей, окрасив небо в тревожный багровый цвет. Воздух пах пылью и дешевым табаком.

Сначала он услышал смех. Глумливый, неприятный, от которого сводило скулы. А потом – звук удара и тихий, сдавленный всхлип.

Вадим свернул за поленницу и увидел их. Трое парней лет пятнадцати-шестнадцати зажали в глухом углу щуплого мальчишку. Того самого сироту, Митю, которого он пару раз видел у лесопилки.

– Слышь, мелкий, ты не понял? – ухмылялся долговязый парень с неприятным, косящим глазом – Ванька Косой, местная шпана. Он лениво пнул носком кирзового сапога школьный портфель, валявшийся в пыли. – Тетка твоя вчера самогон гнала, деньги есть. Где доля?

– Нету… – всхлипнул Митя, вжимая голову в плечи. – Она не давала… – А если найдем? – Косой схватил мальчика за шиворот.

Двое других дружков Косого стояли рядом, перекрывая пути отхода. Один из них, плотный, с красным лицом, держал в руках рыжую кошку. Животное отчаянно извивалось, пытаясь цапнуть обидчика, но парень перехватил её так, что она могла только хрипеть. – Облезлая какая, – скривился он. – Слышь, Вань, может её в бочку с водой? Проверим, умеют кошки плавать или врут.

Вадим остановился. Внутри шевельнулось что-то тяжелое и темное. Не геройство. Просто усталость от чужой жестокости. Ему хотелось пройти мимо, не ввязываться. Но он не мог. «Тихо, – приказал он себе. – Без глупостей. Просто разгони их».

Он вышел из тени. – Отпусти парня, – бросил он негромко, даже не вынимая рук из карманов рабочей куртки.

Подростки вздрогнули и обернулись. Увидев одинокого мужчину в грязной робе, Косой быстро вернул себе наглый вид. – А ты кто такой? Батя его, что ли? – он сплюнул под ноги. – Иди куда шел, мужик. Не твои дела. – Я сказал – отпусти. И кошку тоже.

Ванька Косой, привыкший, что в поселке с ним предпочитают не связываться, набычился. Его рука нырнула в карман и выудила оттуда перочинный нож. Лезвие с щелчком выскочило наружу. – Ты че, не понял? Вали отсюда, пока я тебя не пописал!

Он сделал резкий шаг вперед, пугая лезвием. Глупо, размашисто, как в подворотне. Вадим не стал включать «сверхскорость». Ему это было не нужно. Он просто качнулся в сторону, пропуская руку с ножом мимо себя, и жестко перехватил запястье. Нажал на болевую точку. Сильно.

Ванька взвизгнул, пальцы сами собой разжались, нож упал в пыль. Вадим, не останавливаясь, крутанул его руку за спину и толкнул лицом в поленницу. Без хруста костей, но достаточно сильно, чтобы из парня вышибло дух.

– Тихо! – рявкнул Вадим так, что у остальных двоих колени подогнулись.

Плотный парень от неожиданности разжал руки. Кошка, почувствовав свободу, с диким шипением рванула прочь. Она в панике взлетела на ствол ближайшей старой сосны, царапая кору, и забилась на самую верхушку, подальше от людей.

– Еще раз увижу – уши оторву, – спокойно сказал Вадим Ваньке на ухо, чуть добавив давления на руку. – Всем троим. Поняли? – Поняли! Поняли, отпусти! – заверещал Косой.

Вадим разжал пальцы и отступил. Ванька отскочил, потирая руку, схватил свой нож с земли и, бросив на Вадима взгляд, полный страха и бессильной злобы, рванул прочь. Дружки побежали следом.

Вадим выдохнул, успокаивая пульс. Повернулся к Мите. Мальчик стоял, прижавшись спиной к поленнице, и смотрел на него во все глаза. – Вы… вы его… – прошептал он. – Он же с ножом был… – Дурак он, а не с ножом, – буркнул Вадим, отряхивая куртку. – Ты как, цел? – Цел… – Митя шмыгнул носом, а потом задрал голову. – Мурка!

Кошка сидела на тонкой ветке метрах в семи над землей и жалобно мяукала. В запале она загнала себя слишком высоко, и теперь боялась спускаться. – Высоко… – оценил Вадим. Лезть не хотелось. Но и бросать животное было нельзя – замерзнет или вороны заклюют. – Ладно, – он подошел к дереву. – Подержи-ка. – Он сунул Мите свои рабочие рукавицы.

Вадим подпрыгнул, уцепился за нижний сук. Подтянулся. Движения были резкими, сильными – сказывалась не магия, а просто хорошая физическая форма и злость. Он быстро добрался до верхушки. Кошка шипела и пыталась царапаться, но он ловко перехватил её за шкирку и сунул за пазуху куртки. Спуск был проще. Спрыгнув с последней ветки, он вытащил перепуганное животное. Кошка тут же вырвалась и прижалась к ногам Мити.

Мальчик смотрел на Вадима уже без страха, но с каким-то взрослым уважением. Он видел, как тот разобрался с хулиганами – без лишних слов, без ненужной жестокости, просто и эффективно. – Спасибо, дядя Вить, – тихо сказал он. – Вы… вы сильный.

– Обычный, – отрезал Вадим. – И вот что, парень. Не болтай об этом. Не люблю я лишнего внимания. Договорились?

– Могила! – серьезно кивнул Митя.

Вадим посмотрел на него. В этом «могила» было что-то, что зацепило его. – Беги домой, – сказал он мягче. – И ничего не бойся, будь смелым.

– Ладно! Митя подхватил кошку и побежал к дому.

Вадим проводил его взглядом. Он чувствовал, что совершил ошибку. Не тем, что помог – это было правильно. А тем, что показал себя. Теперь этот мальчишка будет видеть в нем защитника. А Вадиму не нужны были привязанности.

Но сделанного не воротишь. Он поднял воротник куртки и пошел домой, чувствуя, как Зверь внутри недовольно ворчит, лишенный настоящей драки.

Его дом, покосившаяся избушка на краю леса, стал его единственной крепостью, его убежищем. Только здесь он мог немного расслабиться, перестать играть роль. Вернее, здесь он мог быть собой – тем новым, пугающим собой, которым он стал.

По вечерам, после изматывающей работы, он принимался за ремонт своего ветхого жилища. Работа руками успокаивала, заземляла. Он конопатил мхом щели между бревнами, чинил рассохшиеся оконные рамы, укреплял скрипучий пол, латал дырявую крышу. Потом растапливал старую русскую печь, носил воду из ручья неподалеку, варил нехитрую похлебку из картошки и лука – если вообще удавалось заставить себя есть.

С едой становилось все хуже. Сначала пропал аппетит, потом появилась легкая, но постоянная тошнота от запаха обычной пищи – жареного мяса, свежего хлеба, даже вареной картошки. Он списывал это на усталость, на непривычную еду, на акклиматизацию в этом суровом краю. Но где-то в глубине души шевелился холодный, липкий страх – не начало ли это того самого? Той жажды, что он видел в глазах бессмертных Багрецовки? Жажды крови. Он гнал эту мысль, как наваждение, но она возвращалась снова и снова, особенно по ночам.

Тело тоже подкидывало сюрпризы, которые приходилось тщательно скрывать. Нечеловеческая выносливость – он почти не уставал на работе, хотя пахал за троих, вызывая удивленные взгляды мужиков. Обостренные чувства – он слышал каждый звук в ночном лесу так отчетливо, словно он раздавался прямо у него над ухом, различал десятки запахов, о существовании которых другие и не подозревали, видел в темноте почти как днем. И регенерация – мелкие царапины и порезы, неизбежные при работе с деревом и металлом, исчезали бесследно за ночь. Он прятал руки в рукавицах или длинных рукавах спецовки, боялся вопросов, боялся выдать себя.