Марат Шукдин – Узы Крови. Таежный рубеж (страница 1)
Марат Шукдин
Узы Крови. Таежный рубеж
Глава 1: Кедровка. Прибытие
Последний отрезок пути Вадим проделал в тряском, дребезжащем ПАЗике. Автобус, пропахший соляркой, дешевым табаком и застарелым потом немытых тел, полз по разбитой грунтовке, петлявшей сквозь бесконечную, угрюмую тайгу. Сотни километров глуши отделяли его от последнего островка цивилизации – пыльного райцентра с серым зданием администрации.
Вадим, теперь Виктор Соколов, сидел у мутного окна, вжавшись в жесткое сиденье, и старался не встречаться взглядом с другими пассажирами. Хмурые мужики в замасленных спецовках с въевшейся в кожу усталостью, молчаливые бабы с узлами и корзинами, из которых торчали то голова курицы, то горлышко бутыли, и пронзительно кричащие, грязные дети – все они изредка бросали на него косые, изучающие взгляды.
Чужак. Это читалось в их глазах без слов.
Он смотрел на мелькающие за стеклом деревья. Ели, сосны, лиственницы, березы – они стояли плотной стеной, зеленой, равнодушной, бесконечной. Тайга. Царство молчания и скрытых угроз.
Шесть месяцев он был в пути. Шесть месяцев бегства после той ночи в Багрецовке. Ночи, что расколола его жизнь на «до» и «после», сломала и склеила заново – криво, чудовищно, неправильно. Привкус пепла и крови все еще ощущался на языке, стоило лишь на мгновение ослабить контроль над воспоминаниями. Он бежал. От прошлого, от тех, кто гнался по пятам, от самого себя – того нового, пугающего себя, которым он стал.
Он сменил имя, документы – фальшивые, но на удивление качественные, – внешность. Отросшая борода скрывала острые скулы, короткая стрижка делала лицо проще, грубее. Дешевая рабочая одежда завершала маскировку. Виктор Соколов. Человек без прошлого. Человек, ищущий место, где можно затеряться, исчезнуть. Умереть для прежнего мира.
Кедровка. Название он увидел случайно, на клочке пожелтевшей бумаги, прибитом ржавым гвоздем к столбу в райцентре. «Требуются рабочие руки на лесопилку. Поселок Кедровка, Красноярский край». Дальше – только тайга и белые пятна на карте. Идеально.
Автобус дернулся в последний раз и, чихнув черным дымом, замер посреди того, что, видимо, и было Кедровкой. Несколько кривых, грязных колей, гордо именовавшихся улицами. Десятка три-четыре почерневших бревенчатых домов, вросших в землю по самые окна, словно пытающихся спрятаться от сурового неба и всевидящего ока тайги. Магазин с выцветшей, едва различимой вывеской «Товары Повседневного Спроса». Серое, обшарпанное здание поссовета с кривым крыльцом. И лес. Вездесущий, обступающий поселок со всех сторон, заглядывающий в окна темными стволами, дышащий холодом и вечностью.
Пассажиры высыпали наружу, разбирая свои узлы, переругиваясь, не обращая на Виктора никакого внимания. Он вылез последним, поправил на плече старый, выцветший армейский рюкзак. Воздух ударил в лицо – чистый, прохладный после автобусной духоты, но слишком резкий для его обостренных чувств. Пахло дымом печей, хвоей, прелой листвой, сырой землей и чем-то еще – тревогой? Тишина после рева мотора казалась оглушающей, давящей.
Он постоял немного, оглядываясь, стараясь выглядеть спокойным, незаинтересованным. Те же мужики, что курили у магазина, когда автобус подъехал, все еще были там. Теперь они молча разглядывали его. Долго, изучающе, без тени дружелюбия. Он чувствовал их взгляды на себе, как физическое давление. Паранойя, ставшая его второй натурой за месяцы бегства, шептала: «Они знают. Они ждут».
Он заставил себя кивнуть им молча и пошел по главной колее, ища глазами дом, который можно было бы снять. Он стучался в пару домов, но либо никто не открывал, либо вышедшие хозяева, смерив его подозрительным взглядом, коротко отвечали, что ничего не сдается.
Дом нашелся на самой окраине, почти у кромки леса. Маленький, вросший в землю, с просевшей крышей, заколоченными досками окнами и заросшим бурьяном двором. Он постучал в соседний дом. Дверь открыла сухая, сморщенная старуха в темном платке, из-под которого выбивались седые пряди. Она долго, молча разглядывала его блеклыми, глубоко запавшими глазами, словно взвешивая на невидимых весах.
– Снять хочу, – сказал Вадим. – Надолго. Работать буду.
– Избушка пустая стоит, – проскрипела старуха. – Хозяева померли давно. А сын в город подался. Мне велел приглядывать. Плата – вперед. За три месяца.
Она назвала сумму, действительно смехотворную.
– Хорошо, – согласился Вадим, доставая из внутреннего кармана потрепанные купюры.
Старуха взяла деньги, пересчитала их костлявыми пальцами, потом протянула ему большой ржавый ключ.
– Топи дровами, вон во дворе остатки лежат. Вода – в колодце, через два дома. Живи. Только не шуми больно. И в лес зря не шастай. Неспокойно там нонче.
Она ушла, не задав больше ни одного вопроса. Здесь, похоже, действительно не любили лезть в чужие дела.
Он открыл скрипучую дверь, вошел внутрь. Затхлый запах пыли, мышей и нежилого помещения ударил в нос. Осмотрелся. Большая русская печь, занимавшая почти полкомнаты. Грубо сколоченный стол у окна. Две лавки вдоль стен. Топчан с комковатым сенным матрасом. Паутина по углам. Минимум необходимого для выживания. Его устраивало. Это было убежище. Нора, в которой можно было спрятаться, зализать раны.
Вадим бросил рюкзак на топчан, прошелся по единственной комнате. Доски пола угрожающе скрипели под его весом. Окно, выходившее на лес, было мутным, рама рассохлась. Тайга начиналась сразу за двором. Могучие стволы деревьев стояли близко, их темные кроны почти полностью загораживали небо. Лес манил и пугал одновременно. Давал укрытие, но и таил в себе неведомые опасности. И он… слушал? Вадим поежился.
Ему нужно было проверить замки, окна, осмотреть чердак и подпол, если они были. Паранойя не отпускала. Вадим достал из рюкзака немногочисленные пожитки: смена белья, мыло, бритва, нож, небольшой котелок, фляга, скудный запас консервов и сухарей, аптечка. Разложил их на столе, пытаясь создать подобие порядка в этом хаосе. Нужно было устраиваться. Топить печь – проверить, работает ли она вообще. Носить воду – колодец он видел у магазина, но наверняка где-то рядом был ручей. Искать работу. Завтра он пойдет на лесопилку, к Федору Бороде, как звали хозяина из объявления.
Нужно было зарабатывать на жизнь, покупать еду… С мыслью о еде к горлу подкатила легкая тошнота. Он гнал ее прочь. Нужно было вписываться в этот мир, становиться его частью. Хотя бы внешне.
Он вышел во двор, вдохнул свежий, смолистый воздух. Солнце уже садилось за верхушки деревьев, окрашивая небо в розовые и тревожно-лиловые тона. Тишина. Не давящая, как у ручья, но глубокая, непривычная после месяцев скитаний по городам и дорогам. Только где-то далеко лениво лаяла собака да монотонно стучал дятел. Здесь не было слышно городского шума, сирен, гудков. Только звуки природы и редкие признаки человеческой жизни. Может быть, здесь он действительно сможет найти покой? Спрятаться от прошлого? От самого себя?
Вадим горько усмехнулся. От себя не спрячешься. Эхо Багрецовки жило внутри него. Раны заживали слишком быстро, чувства были обострены до предела, выносливость стала почти безграничной. А сила… та странная, чужая сила, что проснулась в нем той ночью, пугала его самого.
Он посмотрел на свои руки – сильные, умелые руки солдата и мастера. Но они помнили и другое – тяжесть оружия, отдачу при выстреле, хруст чужих костей… И тот ледяной холод, что затаился в глубине, готовый вырваться наружу.
Вадим не знал, когда это случится. Но он будет бороться. Он должен. Ради шанса на… просто жизнь.
Он заметил у сарая покосившийся дровник с остатками поленьев, оставшихся, видимо, от прежних жильцов. Взял ржавый топор, валявшийся тут же. Работа отвлекала. Работа давала иллюзию нормальности. Он взмахнул топором, и дерево поддалось с неожиданной легкостью. Он снова сдержал силу. Нужно быть осторожнее. Всегда. Здесь за каждым твоим шагом наблюдают – и люди, и тайга.
Глава 2: Адаптация и Тревога
Первые недели в Кедровке слились для Вадима в один бесконечный, тягучий день, наполненный тяжелой физической работой, настороженными взглядами исподлобья и постоянным, изматывающим внутренним напряжением. Он лепил из себя Виктора Соколова – молчаливого, работящего мужика, не лезущего не в свое дело, – и эта роль требовала ежеминутной игры, неусыпного контроля над каждым словом, жестом, даже взглядом.
Легче не становилось. Лесопилка Федора Бороды, пропахшая смолой, прелыми опилками и машинным маслом, стала его основной средой обитания. Монотонный скрип старых механизмов, пронзительный визг пил, гул тракторных моторов – эта грубая, механическая симфония отвлекала, забивала мысли, не давала погружаться в пучину воспоминаний и страхов.
Вадим приходил на работу затемно, когда поселок еще спал, и уходил последним, когда солнце уже давно скрылось за стеной тайги. Он быстро вник в суть дела – сказывался армейский опыт и природная смекалка. Его руки, помнившие не только оружие, но и сложную технику, легко справлялись со старенькими, вечно ломающимися тракторами «Беларус», на которых трелевали лес. Он латал транспортерные ленты, менял стертые подшипники на пилораме, сваривал проржавевшие детали механизмов, находя решения там, где другие лишь разводили руками и крыли матом начальство и технику.