Марат Шукдин – Узы Крови. Таежный рубеж (страница 5)

И жажда… Предвестники жажды становились все настойчивее. Отвращение к обычной пище усилилось. Он почти перестал есть мясо, с трудом запихивал в себя хлеб и картошку, чувствуя, как тело отвергает эту «мертвую» еду. Появилась странная, пугающая тяга к… сырому? Он поймал себя на том, что с каким-то темным, нездоровым интересом разглядывает кусок свежего мяса, который Агния рубила для продажи.

Запах свежей крови, когда соседи резали курицу или когда кто-то из мужиков случайно ранился на лесопилке, вызывал у него не тошноту, а странное, глубинное волнение, от которого перехватывало дыхание и темнело в глазах. Он чувствовал, как во рту появляется металлический привкус. «Нет! – кричал он себе мысленно, сжимая кулаки до хруста костяшек. – Это просто… авитаминоз! Анемия! Недостаток железа! Нужно есть гречку… печенку…» Он пытался найти рациональное объяснение, цеплялся за любую соломинку здравого смысла. Но внутренний голос, холодный и безжалостный, голос его новой природы, шептал правду. Он знал, чего хочет его тело. Того же, чего хотели они. Крови. Живой, горячей крови. Эта мысль была омерзительна, но и… притягательна? Он с ужасом осознавал, что где-то в глубине его существа шевелится не только страх, но и предвкушение.

Эта внутренняя борьба изматывала его больше, чем любая работа, чем любой кошмар. Он стал еще более замкнутым, молчаливым, его лицо осунулось, под глазами залегли темные тени. Избегал людей. Даже с Митей, который по-прежнему иногда крутился у его дома, он старался не разговаривать, боясь выдать свое состояние – бледность, дрожь в руках, странный, лихорадочный блеск в глазах. Мальчик смотрел на него с тревогой и непониманием, но вопросов не задавал, лишь молча протягивал иногда собранные в лесу ягоды или грибы, которые Вадим не мог есть.

Вадим Разумовский, бывший солдат спецназа, выживший в аду вампирского гнезда, отчаянно пытался стать Виктором Соколовым, простым работягой в сибирской глуши. Но эхо Багрецовки, эхо его собственной сломанной и необратимо измененной природы звучало внутри все громче, грозя разрушить хрупкую иллюзию нормальной жизни. Он чувствовал себя натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Он был на грани. И он знал – скоро ему придется сделать следующий шаг. Шаг во тьму, из которой, возможно, уже не будет возврата.

Глава 5: Шепот Жажды

Дни шли, сливаясь в мутную, серую череду изнурительной работы, тяжелых ночей без сна и все более ожесточенной внутренней борьбы. Эхо Багрецовки звучало уже не только в рваных кошмарах, но и в самой его крови, в каждой клетке его бунтующего тела.

Жажда, которую он так боялся, та жажда, что превращала людей и нелюдей в монстров, возвращалась. Она не кричала, нет. Она шептала. Сначала тихо, вкрадчиво, на самой границе сознания, как змеиный шелест в сухой траве. Потом все громче, настойчивее, ядовитее.

Знакомое отвращение к обычной пище стало почти абсолютным. Запах жареного мяса из соседнего двора, аромат свежеиспеченного хлеба из магазина Агнии, даже простая вареная картошка – все это вызывало не просто легкую тошноту, а тяжелые, удушающие рвотные спазмы. Он заставлял себя есть – давился сухарями, жевал пресные лепешки, запивал все ледяной водой из ручья, – но чувствовал, как тело отвергает эту пищу, как она камнем лежит в желудке. Он начал стремительно терять вес, осунулся, скулы обтянулись бледной кожей, под глазами залегли глубокие темные тени.

Сила, та нечеловеческая, пугающая его самого сила, тоже, казалось, пошла на убыль, но сменилась не обычной человеческой усталостью, а странной, изматывающей, лихорадочной слабостью, будто все его мышцы разом превратились в вату.

– Ты гляди, Соколов, совсем плох стал, – заметил как-то Федор Борода, когда Вадим едва не выронил тяжелый гаечный ключ, уронив его с оглушительным звоном на цементный пол мастерской. Руки просто не держали. – Словно хворь какая тебя изнутри точит. Может, в город тебе съездить, к докторам? У нас тут фельдшерица старенькая, Прасковья, разве что зеленкой помазать может да подорожник приложить.

– Ничего, Михалыч, пройдет, – отмахнулся Вадим, стараясь скрыть дрожь в руках. – Переутомление… Акклиматизация.

Но он знал – не пройдет. Это не была обычная болезнь, которую можно вылечить микстурой или отдыхом. Это был голод. Голод его новой, чудовищной природы. Голод, который не утолить ничем, кроме одного.

Потом начались боли. Тупые, ноющие, выворачивающие боли в костях, словно их медленно дробили изнутри. Резкие спазмы в желудке, от которых темнело в глазах и перехватывало дыхание. Головные боли – мутные, тяжелые, вязкие, как болотная топь, не дающие сосредоточиться, мешающие думать. Он пил воду литрами, жевал горькие травы, которые насобирал в лесу по совету Ильича (старик говорил, они «от ломоты и дурноты помогают»), но это приносило лишь временное, слабое облегчение.

И жажда… она шептала. Она больше не была тихой. Ее шепот заполнял все его существо. Она не была похожа на обычную жажду воды. Это была глубинная, первобытная потребность в чем-то ином. Густом. Теплом. Живом. Красном.

Он гнал эти мысли, эти образы, но они возвращались с пугающей настойчивостью. Он видел кровь – алую на снегу, темную на земле, пульсирующую в жилах под тонкой кожей. Он чувствовал ее запах – острый, металлический, соленый, пьянящий до головокружения. Он ощущал ее вкус на языке – терпкий, сладковатый…

«Нет! – он сжимал кулаки до боли, до хруста костяшек, впиваясь ногтями в ладони. – Я не стану! Я не такой, как они! Я человек!» Он вспоминал вампиров Багрецовки – их холодные, пустые глаза, их хищную грацию, их безразличное отношение к людям как к скоту, как к пище. Олена… даже она, его сестра… он видел, как она пьет. Видел этот жуткий экстаз, это забвение в ее глазах. Он не хотел этого. Он сопротивлялся изо всех сил, цепляясь за остатки своей человечности.

Но тело предавало его. Оно слабело, оно требовало своего, оно кричало о своей потребности. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на животных с пугающей, нечеловеческой интенсивностью. На курицу, деловито копающуюся во дворе. На соседскую собаку, лениво дремлющую на солнце. На белку, мелькнувшую на ветке кедра. На оленя, чей след он случайно заметил у ручья. Взгляд хищника. Голодного, изголодавшегося хищника.

Он отшатывался от этих мыслей, как от огня, чувствуя волну омерзения к себе, но они возвращались, становясь все навязчивее.

Однажды он едва не сорвался. Шел по улице мимо соседского двора. Сосед, хмурый мужик с лесопилки по имени Степан, колол дрова и, неловко размахнувшись, рубанул топором по ноге, чуть выше сапога. Несильно, но кожа была рассечена, и на штанине быстро расплылось темное пятно крови. Вадим проходил мимо. Увидел кровь. Учуял ее запах – резкий, пьянящий. И мир качнулся. Голова закружилась так, что он пошатнулся, в ушах зазвенело, а горло сдавил знакомый, мучительный спазм.

Желание было почти непреодолимым – броситься, припасть к ране, впиться зубами… Он замер, вцепившись похолодевшими пальцами в шершавые доски забора, борясь с наваждением, с собственным телом, которое рвалось к источнику жизни.

Мужик, грязно чертыхаясь, зажимал рану куском тряпки. Он не заметил ничего. Вадим заставил себя отвернуться, отлепить пальцы от забора. Он дошел до своей избушки на ватных, непослушных ногах и заперся изнутри. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Он снова справился. Но какой ценой? И надолго ли хватит его воли?

Он понимал – так не может продолжаться. Он либо умрет от истощения и боли, терзаемый этим чудовищным голодом, либо сойдет с ума, либо… либо однажды потеряет контроль и сделает что-то непоправимое. Здесь, в поселке. На глазах у всех. Тогда его не просто заподозрят – его разорвут на части.

Оставался только один выход. Тот самый, которого он боялся и который ненавидел больше всего на свете. Охота. Снова идти в лес. Снова убивать. Снова пить кровь.

«Только зверя, – твердил он себе, как мантру, расхаживая по темной комнате. – Только для того, чтобы выжить. Утолить этот голод. Прекратить эту муку. Я смогу себя контролировать. Я возьму ровно столько, сколько нужно. Я не такой, как они. Я не такой…»

Он начал готовиться. Не к вылазке к Черному ручью – сейчас было не до расследований тайн «гнилого места». А к охоте. К кровавой необходимости. Он выбирал время – самая глухая, безлунная ночь. Он выбирал место – как можно дальше от поселка, в противоположной стороне от Черного ручья, там, где его точно никто не увидит и не услышит.

Он думал о добыче – олень, косуля… что-то достаточно крупное, чтобы голод отступил надолго. И он думал о контроле. Как не потерять себя в этот раз? Как не дать зверю взять верх? Как избежать провала в памяти? Он вспоминал слова Олены о «железном контроле», о необходимости сдерживать инстинкты. Но как его достичь, если твое тело и твои инстинкты кричат об обратном, если сама твоя суть требует крови?

Он достал свой старый армейский нож, проверил остроту лезвия. Наточил топор. Собрал в рюкзак самое необходимое – флягу с водой, спички в непромокаемом коробке, веревку, немного тряпья для перевязки (хотя раны на нем почти не держались). Он готовился к охоте, как солдат готовится к вылазке в тыл врага. К бою с внешним врагом – зверем. И к бою с внутренним – монстром, которым он так отчаянно боялся стать.