Марат Шукдин – Узы Крови. Таежный рубеж (страница 6)

Шепот жажды внутри него на время затих, сменившись напряженным, хищным ожиданием. Тело знало, что скоро получит свое. А разум… разум Вадима Разумовского с ужасом и отвращением готовился снова переступить черту, за которой кончался человек и начиналось нечто иное.

Глава 6: Любопытный Мальчишка

Решение было принято. Мрачное, отвратительное до дрожи, но неизбежное, как сама смерть. Ночью он снова пойдет в лес. Убивать. Утолять чудовищный голод, который грыз его изнутри, сводил с ума, высасывал силы, превращал человека в дрожащего, алчущего крови зверя.

Мысль об этом вызывала приступы тошноты и ледяного ужаса, но альтернатива – медленная, мучительная смерть от истощения или потеря контроля здесь, в поселке, на глазах у всех – была еще страшнее. До ночи нужно было дожить. Продержаться. Сохранить остатки сил и разума.

Он заставил себя выйти из затхлой полутьмы дома на крыльцо. Солнечный свет резанул по воспаленным глазам, заставив зажмуриться. Воздух был теплым, почти жарким, густо пах сосновой смолой, пылью и цветущим иван-чаем. Обычный летний день в сибирской глуши.

Но для Вадима мир был искаженным, враждебным, агрессивным. Каждый звук – удар по нервам, каждый запах – пытка. Он чувствовал слабость в ногах, легкое, неприятное головокружение – тело настойчиво напоминало о своей страшной, извращенной потребности.

Он решил заняться работой по дому – нужно было починить старое, расшатавшееся крыльцо, скрипевшее при каждом шаге так, что, казалось, слышно на всю улицу. Физический труд немного отвлекал, позволял сосредоточиться на чем-то простом, понятном, требующем лишь усилий, а не морального выбора.

Он принес из сарая инструменты – топор, молоток, гвоздодер, несколько досок, – присел на нижнюю ступеньку и принялся вытаскивать старые, проржавевшие гвозди из подгнивших половиц. Работа шла медленно, руки плохо слушались, дрожали от слабости.

– Дядь Вить, а что вы делаете?

Голос Мити раздался совсем рядом, тихий, чуть робкий. Вадим вздрогнул так, что едва не выронил гвоздодер. Он даже не слышал, как мальчишка подошел – слишком погружен был в свои мрачные мысли и борьбу с подступающей дурнотой.

Митя стоял рядом, худенький, вихрастый, в старенькой, застиранной рубашке и потертых штанах. Он с любопытством смотрел на работу Вадима, потом перевел взгляд на его бледное, осунувшееся лицо.

– Крыльцо чиню, – буркнул Вадим, отворачиваясь и снова принимаясь за гвоздь. Его слегка мутило от запаха свежей древесной стружки и собственного кисловатого пота. – Скрипит больно. Ночью спать мешает.

– А вы все умеете, да? – в голосе Мити, несмотря на недавнюю холодность Вадима, снова звучало неподдельное восхищение. – И трактор починить, и крышу подлатать, и крыльцо… Вас дядька Федор хвалит. Слыхал вчера, как он мужикам говорил – руки, мол, у Соколова золотые, хоть и нелюдимый он шибко.

– Работа такая, – снова односложно ответил Вадим, выдергивая очередной гвоздь. Рука предательски дрогнула. Он надеялся, мальчишка не заметит.

– А где вы так научились всему? В городе? Или… на войне? – Митя присел на корточки рядом, его серьезные серые глаза внимательно изучали профиль Вадима.

– На войне другому учат, Митя, – голос Вадима прозвучал резче, чем он хотел.

Воспоминания о войне, о том, чему там учили, всегда были болезненны, а сейчас, на грани, они ощущались как удар под дых. Мальчик немного поежился от его тона, но не ушел. Помолчал, ковыряя пальцем трещину в старой ступеньке, потом спросил тише, почти шепотом:

– Дядь Вить, а вам… плохо? Вы бледный какой-то… И руки у вас дрожат…

Вадим замер. Заметил. Конечно, заметил. От детских глаз ничего не скроешь.

– Устал просто, – соврал он, не поворачивая головы. – Жарко сегодня. Душно.

– А хотите, я вам воды принесу? Из колодца? У нас там вода холодная-холодная, ледяная прямо! Сразу легче станет! – с искренней готовностью предложил Митя, вскакивая.

Эта простая, детская забота на мгновение тронула что-то давно зачерствевшее в душе Вадима. Этот ребенок… он был единственным во всем поселке, кто смотрел на него без страха, без подозрения, с какой-то необъяснимой, чистой симпатией.

– Не надо, Митя. Спасибо. Я сам скоро пойду, – он попытался выдавить улыбку, но губы слушались плохо, скривились в какой-то гримасе.

Мальчик снова присел на корточки, молча наблюдая за его работой. Вадим старался сосредоточиться на выдергивании гвоздей, игнорировать слабость, тошноту и цепкий взгляд ребенка. Он взял новую доску, примерил ее к месту старой, гнилой, начал забивать свежие, блестящие гвозди. Раз… два… три… И тут, на очередном ударе, молоток соскользнул с гладкой шляпки гвоздя. Тяжелый боек с силой обрушился на пальцы его левой руки.

Резкая, острая боль пронзила кисть. Он вскрикнул, отдергивая руку, молоток со стуком упал на землю. Кровь тут же выступила из-под разбитых ногтей, окрашивая пальцы в багровый цвет.

– Дядь Вить! – испуганно воскликнул Митя, подскочив к нему. – Ой, кровь! Больно, да?! Сильно ударились?

– Ничего… страшного, – процедил Вадим сквозь зубы, зажимая ушибленную руку правой.

Боль была сильной, пульсирующей, но он привык к боли. Гораздо хуже было другое – запах. Запах его собственной крови. Густой, сладковато-металлический. Он ударил в ноздри, пробуждая внутри голодного, рычащего зверя. Жажда, которую он с таким трудом сдерживал все утро, взревела, требуя своего, застилая сознание красной пеленой.

Голова закружилась сильнее, мир поплыл перед глазами, горло сдавил знакомый спазм. Он почувствовал, как подкашиваются ноги, как неудержимое, чудовищное желание попробовать эту кровь – свою собственную – захлестывает его. «Только не здесь! Только не при нем!» – мелькнула паническая мысль. Он опёрся спиной о стену дома, пытаясь устоять, борясь с подступающей темнотой и этим омерзительным, почти непреодолимым искушением. Его трясло.

– Сейчас, дядь Вить, сейчас! – Митя вдруг сорвался с места и стрелой помчался к реке, протекавшей неподалеку. Через минуту он вернулся, неся в сложенных пригоршнях ледяную воду. – Вот! Приложите! Мне бабка говорила, от ушиба и крови холодное помогает!

Он осторожно плеснул водой на разбитые пальцы Вадима. Ледяной холод немного привел в чувство, помог отогнать дурноту, на мгновение приглушил рев жажды.

– Спасибо, Митя, – прохрипел Вадим, благодарно глядя на мальчика. Его искренняя, простая забота сейчас была важнее любых лекарств, якорем, удержавшим его от падения в бездну.

– Да не за что, – смутился Митя, но тут же снова посерьезнел, внимательно глядя на руку Вадима. – Ой… А кровь… она у вас уже почти остановилась. И рана… смотрите, она уже как будто затягивается… Прямо на глазах!

Вадим быстро отдернул руку, спрятал ее за спину, сердце упало. Черт! Регенерация! Он совсем забыл о ней в пылу борьбы с жаждой. Мальчик снова заметил. Слишком много заметил.

– Тебе показалось, Митя, – сказал он как можно тверже, стараясь придать голосу строгость. – Просто царапина. Несильный ушиб. Иди домой. Уже обед скоро, тетка заругает.

Но Митя не уходил. Он смотрел на Вадима своими серьезными, умными глазами, и во взгляде его было уже не только сочувствие, но и какое-то новое, пугающее понимание. Страх смешивался с любопытством.

– Вы не такой, как все, дядь Вить, – тихо, почти шепотом, повторил он слова, сказанные им несколько дней назад. – Совсем другой. Но вы… не злой. Ванька Косой и его дружки – вот они злые, они котят топят и собак камнями бьют. А вы – нет. Вы меня тогда защитили. И кошку с дерева сняли. И сейчас… хоть вам и больно было очень, вы не ругались, не кричали на меня.

Он помолчал, потом шагнул чуть ближе и почти заговорщицки добавил:

– Я никому не скажу. Про руку. И про то, как вы быстро заживаете. И про то, как вы на дерево за кошкой залезли, будто взлетели. Честно-честно. Это будет наш секрет. Ладно?

Вадим смотрел на него, и что-то в его душе, давно зачерствевшее, покрытое шрамами, оттаивало под этим чистым, доверчивым взглядом. Этот мальчишка… он видел его странности, его отличия, почти угадывал его тайну, но не боялся. Он верил ему. Доверял. И предлагал свою детскую дружбу, свое молчание как защиту. Это было опасно – для них обоих. Но отказаться от этого он не мог.

– Ладно, Митя, – сказал Вадим так же тихо, и впервые за долгое время улыбнулся почти искренне, хотя улыбка и вышла немного кривой. – Секрет. Наш с тобой секрет. А теперь иди. И будь осторожен.

Мальчик просиял, словно ему подарили самую большую драгоценность. Он кивнул и, бросив на Вадима последний, полный преданности взгляд, побежал домой. Вадим смотрел ему вслед, чувствуя сложную смесь облегчения, тревоги и странной, почти забытой теплоты. Одинокий мальчишка в глухом сибирском поселке стал его первым… союзником? Хранителем его тайны?

Вадим посмотрел на свою руку. Кровь уже полностью свернулась, от разбитых ногтей остались лишь едва заметные следы, боль почти прошла. Но шепот жажды внутри не исчез. Он лишь затаился до ночи. Ночь обещала быть долгой. И страшной. Охота была неизбежна. Но теперь, кажется, у него появился еще один стимул бороться. Не только за себя. Но и за то доверие, что светилось в глазах маленького, любопытного, но такого взрослого мальчика.

Глава 7: Лесные Знаки

Инцидент с Митей и хулиганами, а главное – хрупкое доверие, которое неожиданно возникло между ним и мальчиком, оставили в душе Вадима смешанные, горькие чувства. Он спас ребенка, поступил как… как должен был поступить нормальный человек. Но эта простая человеческая реакция лишь сильнее подчеркивала зияющую пропасть между тем, кем он когда-то был, и тем, кем становился теперь. И тем, кем его могли посчитать, заметь они слишком много.