Марат Шукдин – Лига Вольных Игроков (страница 5)

Девушка. Молодая, хрупкая… Но в этой хрупкости, в этой, казалось бы, беззащитности чувствовалась сталь. Невидимый, но ощутимый стержень. Красивая… Но красота её была какой-то… особой. Холодной, отстранённой, словно она была не здесь, не с нами, не в этом скорбном зале, а… где-то далеко-далеко. В другом измерении. И в то же время – в ней чувствовалась сила. Внутренняя сила, воля, характер… Словно она была выкована из той же стали, что и клинки лучших мастеров Клингена.

И взгляд. Этот пронзительный, обжигающий, словно раскалённое добела железо, взгляд, который, казалось, видел меня насквозь, до самого дна души, до самых тёмных её закоулков. Взгляд, в котором читалась… ненависть? Да. Ненависть, презрение и… боль. Невыносимая, нечеловеческая, вселенская боль. Но что-то меня в ней притягивало, тянуло меня как магнитом, отметило меня.

Мне представили её. Анжелика де Тони. Дальняя кузина покойного графа де Али.

И лишь потом, много позже, когда скорбная церемония закончилась, и гости, насытившись зрелищем чужого горя, утешив себя тем, что "слава Богу, не со мной", начали, перешёптываясь, переглядываясь и облегчённо вздыхая, разъезжаться по своим домам и поместьям, я узнал… Узнал о сестер Волка. О Хвостике.

Оказывается, она тоже была там. В карете. Вместе с братом. Когда раздался взрыв…

Их нашли не сразу. Точнее, – Волка нашли почти сразу. Вернее, то, что от него осталось… А вот Хвостика …Её нашли под обломками кареты, без сознания, всю в крови… Думали – не выжила. Но она… Она выжила. Её лицо… Бомба, эта дьявольская штуковина, не пощадила её. Осколки стекла, щепки, куски металла… Они оставили свои отметки. Навсегда.

Врачи, лучшие лекари Лютеции, сделали всё, что могли. И даже больше. Они спасли ей жизнь. Но… Но красота… Красота Хвостика, той самой девочки, которая когда-то бегала за нами, как привязанная, той самой, которая при нашей последней встрече превратилась в прекрасного ангела… Она была потеряна. Безвозвратно.

Позже, когда все уже разъехались, и замок погрузился в тишину, я случайно – или неслучайно? – встретил Хвостика в одной из дальних комнат замка. Она стояла у окна, закутанная в темный плащ, с опущенным капюшоном. Я заметил, что ее лицо скрывает тонкая вуаль. Что-то тихонько, почти беззвучно напевала. Мелодия была грустной.

Я подошел ближе, не зная, как начать разговор.

– 

Хвостик, глубоко соболезную и скорблю – наконец, с трудом выдавил я из себя. Она вздрогнула, словно от неожиданности.

– 

Граф де Плеси, Лео…я.. не видела тебя, прости....

Я попытался, заговорить снова, или уйти, или начать другой разговор, но мы… просто молчали, словно, не зная, что делать дальше, о чем говорить. И нужно ли тут говорить…

А затем, в другом коридоре, замка я встретил Анжелику де Тони, или это она меня подкараулила, словно пентера свою дичь.

– Мадемуазель Анжелика, – наконец, с трудом выдавил я из себя, и собственный голос показался мне чужим, хриплым, надтреснутым, словно я не говорил несколько дней, – у меня… У меня такое чувство, такое ощущение, что вы… Что вы меня в чём-то вините. В чём-то… обвиняете. И, возможно, вы правы. Но… Могу ли я узнать, в чём именно?

Она медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, как во сне, повернулась ко мне, и я снова, уже в который раз за этот чёрный, проклятый день, встретился с этим взглядом – холодным, колючим, как осколок льда, и в то же время – обжигающим, как пламя адского костра.

– Граф де Плеси, – произнесла она, и голос её, тихий, но отчётливый, словно выкованный из той же стали, что и её взгляд, прозвучал как приговор, как вердикт, не подлежащий обжалованию, – вы не ошиблись. Вы… проницательны. Я… Я не могу понять, как вы, вы, Ловкий Руди, могли допустить… Как вы могли позволить, чтобы мой кузен… Чтобы он так… погиб. Так нелепо, так страшно, так… беззащитно.

Ловкий Руди… Да, было такое прозвище. Кличка, придуманная моими приятелями-собутыльниками в Лютеции. За меткость, за ловкость, за… невероятное, дьявольское везение. За то, что я всегда, словно заговорённый, словно родившийся в рубашке, выходил сухим из воды. Из любой, самой опасной, самой смертельной передряги, из любой… игры.

– Я помню, – продолжала она, и в её голосе, помимо боли, горя и ненависти, зазвучали стальные, острые, режущие нотки, – я помню, как вы хвастались… На одном приёме, в Лютеции… Вы говорили, что знаете человеческую душу, как свои пять пальцев. Что вы – мастер любого оружия, любого клинка…Что для вас нет ничего невозможного… Что вы… Вы ещё метали ножи в яблоко, которое стояло на голове у какого-то бедняги, слуги… Ради забавы. Ради… аплодисментов. Ради восхищённых взглядов женщин.

Яблоко… Ножи… Да, кажется, было что-то такое. Давным-давно, когда я только-только приехал в Лютецию и, как щенок, брошенный в бурлящую реку, барахтался, пытаясь выплыть, пытаясь не захлебнуться, пытаясь забыться, заглушить боль, тоску, отчаяние… Пьянство, карты, женщины, дуэли… Всё это было. Всё это… было так давно, так… в другой жизни.

– Вы хвастались, – повторила она, словно гвозди в крышку гроба заколачивая, и каждое её слово, как отравленный дротик, как игла, вонзалось в моё сердце, в мою душу, – своей силой, своей ловкостью, своим… бесстрашием. Своим дьявольским везением. А что же теперь? Где же была ваша хвалёная сила, ваша ловкость, ваше везение, когда ваш друг… Когда мой кузен… Он ведь нуждался в вас! Он ждал помощи! А вы… Вы не помогли. Вы… Вы предали его. Вы позволили ему… умереть.

Она запнулась, не в силах, видимо, продолжать. Слёзы, которые она так долго и так мужественно сдерживала, хлынули из её глаз, обжигая щёки, оставляя мокрые, солёные дорожки.

– Я знаю, кто вы, – прошептала она сквозь рыдания, – я… Я всё знаю… И… И мне совершенно всё равно, что вы обо мне думаете. Какое мне дело до ваших мыслей, до ваших чувств… Потому что я… Я больше не хочу с вами разговаривать. Никогда. Ни о чём. Прощайте, граф. Прощайте, Ловкий Руди. Наслаждайтесь своей жизнью… Пейте, гуляйте, развлекайтесь, любите… Как тот, кто… Кто убил моего кузена. Убил… И даже не вспомнил о нём. И о его сестре…

И она ушла. Быстрым, решительным шагом, не оглядываясь. Словно… призрак. Словно… наваждение. Словно… совесть. А я… Я остался стоять, словно громом поражённый, словно… пригвождённый к месту, к этому проклятому паркету. Её слова, её обвинения, её боль, её… ненависть… Всё это обрушилось на меня, как лавина, как девятый вал, сметая всё на своём пути, лишая сил, лишая воли, лишая… желания жить.

И… И я не мог не признать, что она… права. Она была права. Во всём. Абсолютно. Я виноват. Я… предатель. Я не смог… Я не успел… Я…

Чувство вины… Тяжёлое, липкое, удушающее, как болотная трясина… Оно навалилось на меня всем своим весом, придавило к земле, не давая ни вздохнуть, ни пошевелиться, ни… думать. Я должен был… Я обязан был что-то сделать. Что-то… предпринять. Что-то… исправить.

И тут я вспомнил. Вспомнил, словно во сне, словно в бреду, словно в… откровении, одно из правил… Нет, не правил – условий Лиги Вольных Игроков. Той самой Лиги, которая отняла у меня друга. То самое условие, которое могло дать мне… шанс. Призрачный, зыбкий, но – шанс. Шанс на искупление. Шанс на… месть.

Только что вступивший в Лигу, новичок, зелёный юнец, мог подать заявку на убийство конкретного человека. И если этот человек тоже был членом Лиги… Что ж, тем лучше. Тем… проще. Тем… справедливее.

Встреча с Анжеликой, при таких, невыносимо трагических, обстоятельствах, стала для меня… знаком. Её слова, её гнев, её боль, её ненависть… Они словно выжгли, вытравили во мне все сомнения, всю неуверенность, всю слабость. Я понял одно. Судьба, эта капризная, жестокая, непредсказуемая стерва, даёт мне шанс. Возможно, единственный. Последний. Шанс отомстить. За себя. За Волка. За Хвостика. За… всё.

И я должен им воспользоваться. Любой ценой. Любыми средствами. Я заглянул в глаза самой Смерти. В её пустые, холодные, безжалостные глазницы. И я не отступлюсь. Я не сдамся. Я… выживу. И – отомщу.

Решение было принято. Мгновенно, бесповоротно, окончательно. Словно… выстрел в упор. Словно… удар клинком в сердце. Я должен был найти убийцу Волка. И… И убить его. Сам. Своими руками. Своими… окровавленными руками. Другого пути у меня нет.

Я покинул замок де Али – этот склеп, этот мавзолей, этот памятник моему… бессилию, моей вине, моей… слабости – не прощаясь ни с кем. Не сказав ни слова. Просто… сел на своего верного, загнанного Россинанта и ускакал прочь. Туда, где, как я надеялся, меня ждала… справедливость. Или… смерть. Иного не дано.

Игра по-крупному

Примерно тридцать лет назад, с легкой руки Главного канцлера, тогда еще казалось молодого и неопытного , король Этьен издал новый закон. Указ, призванный, якобы, снизить уровень преступности в королевстве, искоренить, так сказать, насилие в зародыше. И для этого была создана «Лига Вольных Игроков» – единственное законное объединение, членам которого разрешалось… убивать. Убивать друг друга. По правилам, разумеется. В рамках, так сказать, закона.

Старинная забава аристократии – охота. Охота на самого опасного зверя на свете – на человека. Цинично? Да. Жестоко? Безусловно. Но… законно. И, что самое главное, – добровольно. Никого не принуждали вступать в Лигу. Все, кто подписывал контракт, делали это осознанно, понимая, на что идут, и с чем им придётся столкнуться.