Марат Шукдин – Лига Вольных Игроков (страница 4)

Этот удар подкосил Волка. Он замкнулся в себе, перестал заниматься делами, запил… Сестра пыталась его образумить, но всё было тщетно. Он отправил её учиться в какой-то пансион, подальше от себя, от своих проблем, от своего… безумия. А сам… Сам он искал забвения. В вине, в картах, в… женщинах. Но ничто не помогало.

И тогда… Тогда он решил сыграть в самую опасную игру, которую только мог придумать. Вступил в Лигу Вольных Игроков. Надеясь, что близость смерти, постоянный риск, азарт… что всё это вернёт ему вкус к жизни. Или же… Или же, если повезёт, он выиграет главный приз, станет богатым и… вернёт ЕЁ. Ту, которая его отвергла.

Первую свою охоту он выиграл. Легко, играючи. Его «дичь» оказалась каким-то мелким чиновником, трусливым и ничтожным. Волк заколол его, как свинью, даже не вспотев. А потом… Потом всё вернулось на круги своя. Тоска, отчаяние, бессмысленность… И – ожидание. Ожидание следующей игры…

И вот – дождался. Курьер, чёртов вестник смерти, принёс ему уведомление. Он – «дичь». На него открыта охота. И он, кажется, знал, кто его «охотник».

Он готовился. Распустил слуг, нанял каких-то сомнительных типов, которые должны были следить за всеми новоприбывшими в окрестностях замка. Пытался раздобыть денег на двойников, но… Но денег не было. Ни гроша.

Он ждал. Ждал и боялся. Боялся и ждал. И… пил. Пил, как проклятый, пытаясь заглушить страх и отчаяние. И когда я приехал… Он был уверен, что это – ОН. Что это я – его «охотник».

Рассказывая всё это, Волк то и дело прикладывался к бутылке, словно боясь, что трезвым он не сможет вынести тяжести своего признания. И в глазах его, покрасневших и воспалённых, я видел… не только страх. Но и… зависть. Зависть ко мне – другому, здоровому, успешному. Ко мне, у которого, как ему казалось, всё было хорошо.

Я пытался его отвлечь, разговорить. Рассказывал о столичной жизни, о балах и интригах, о своих… похождениях. Вспоминал наше детство, наши игры, наши проказы… И, кажется, мне это удалось. Волк оживился, начал улыбаться, шутить… Даже Хвостик, всё это время сидевшая за столом молча, словно тень, и не сводившая с меня глаз, кажется, немного оттаяла.

Мы пили, ели, смеялись… И мне, на какое-то время, показалось, что всё ещё может быть хорошо. Что мы, как в старые добрые времена, справимся со всеми бедами. Что мы…

Но, прощаясь с Волком и его сестрой, я не мог отделаться от ощущения… безнадёжности. Словно над ними, над этим старым, обветшалым замком, нависла какая-то тёмная, зловещая сила. Сила, которую я не мог ни понять, ни… победить.

Крах надежд

Известие настигло меня, когда я, стиснув зубы, гостил у дальних родственников в поместье с издевательски-умиротворяющим названием "Тихая Заводь". Какая горькая ирония! Тишиной там и не пахло. Тётушка Аделаида, упокой, Господи, её неуёмную душу (хотя, зная её вздорный нрав и любовь к интригам, сильно сомневаюсь, что ей уготовано место в раю), была женщиной… энергичной. Чересчур энергичной, чтоб её! Балы, охоты, званые обеды, приёмы, визиты, сплетни, сватовство, пересуды… От её нескончаемой, бьющей через край энергии, подобно гейзеру, от её пронзительного, как у рыночной торговки, голоса, от бесконечной череды напудренных париков, шелестящих юбок и приторно-сладких улыбок у меня к концу недели разболелась голова, и единственным моим желанием, навязчивой идеей, стало – сбежать. Сбежать куда угодно, хоть к чёрту на рога, в самое пекло, лишь бы не видеть, не слышать, не чувствовать всего этого… И тут – словно насмешка судьбы, словно удар под дых, словно… Впрочем, неважно. Любые сравнения бессильны, когда речь заходит о таком.

Посыльный, тощий, словно выструганный из щепки, и бледный, как сама Смерть во плоти, – будто сошедший со страниц какого-нибудь бульварного романа, – вручил мне письмо. Запечатанное письмо. С чёрной, зловещей печатью, от которой веяло не то воском, не то ладаном, не то – могильным смрадом. Я всё понял ещё до того, как судорожно, дрожащими, словно у старика, пальцами сломал сургуч и развернул плотную, дорогую бумагу, пахнущую затхлостью, сыростью и… бедой. Безысходностью.

Волк… Мёртв.

«Охотник», эта безымянная, безликая тварь, этот… зверь в человеческом обличье, подложил в его карету бомбу. Адскую машину, как их тогда называли – изощрённое, дьявольское изобретение, порождение больного разума. Свёрток, начинённый порохом, гвоздями, осколками стекла, битым камнем… Всё, что могло разорвать, изувечить, убить. Он рассчитал всё до мелочей, этот подлец, этот убийца: Волк, несмотря на своё отчаяние, на своё пьянство, на своё… безумие, никогда не пропускал день поминовения матери. Всегда, из года в год, в любую погоду, он ездил на её могилу, в старую, полуразрушенную часовню, что стояла на отшибе, в лесу, вдали от людских глаз и дорог…

Взрыв. Оглушительный, разрывающий тишину утра… Огонь. Всепожирающий, яростный… Кровь. Липкая, тёмная, густая, с металлическим привкусом… И – всё. Конец. Финал.

Я не помню, как добрался до Лютеции. Кажется, я скакал всю ночь, не жалея ни себя, ни коня. Загнал, наверное, бедного Россинанта… В голове стоял густой, непроглядный туман, как над Сенарисом в ноябрьское утро, а в груди – зияла пустота. Не просто пустота – чёрная дыра, которая засасывала в себя всё: свет, тепло, надежду… Такая ледяная, обжигающая, мёртвая пустота бывает, наверное, только у тех, кто потерял… всё. Кто потерял часть себя, часть своей души.

Увидеть Волка… Проститься с ним… Поблагодарить за всё, что было… Поклясться отомстить… Мне удалось это только через неделю. Будь они прокляты, эти семейные дела! Какие-то тяжбы, какие-то долги, какие-то завещания… Всё это навалилось на меня внезапно, как снежный ком, как горный обвал, погребая под собой, не давая вздохнуть, не давая… думать. Я был нужен здесь, в столице. Нужен – живым. И… по возможности, трезвым. Хотя, признаться, трезвость в те дни давалась мне с трудом.

А в это время… Там, в замке де Али, в старом, обветшалом, пропитанном запахами сырости, плесени и… смерти замке, готовились к похоронам. Готовились предать земле то, что осталось от моего друга… Я получал лишь скупые, сухие, безжалостные отчёты от Эжена, которого, не раздумывая ни секунды, отправил туда, в поместье де Али. Чтобы хоть как-то… Чтобы хоть чем-то помочь. Чтобы хоть немного… заглушить, залить вином чувство вины, которое грызло меня изнутри, как червь.

И вот, наконец, я здесь. Осень в Аквиларии… Сырая, промозглая, с вечным мелким, моросящим дождём, со свинцовым, давящим небом и… запахом тлена. Запах смерти, казалось, пропитал всё вокруг – землю, деревья, камни, старые стены замка… Даже воздух.

Стою у гроба. Закрытого гроба, обитого тяжёлым, чёрным, как сама ночь, бархатом, от которого веет холодом, сыростью и… безнадёжностью. В котором лежит… Лежит то, что осталось от моего друга – Волка. От того самого мальчика, с которым мы, ещё совсем недавно, гоняли зайцев по этим самым полям, строили шалаши в этом самом лесу, фехтовали на деревянных мечах, мечтали о подвигах, о славе, о… любви.

Лица я не видел. Его… не было. Бомба, эта дьявольская, проклятая штуковина, этот адский механизм, не оставляет шансов. Она не просто убивает – она уничтожает. Разрывает на куски, сжигает дотла, превращает в кровавое, неузнаваемое месиво из плоти, костей, волос и… надежд.

Я смотрел на этот чёртов ящик, на этот символ… бессилия, на этот гроб, и вспоминал… Вспоминал его улыбку – широкую, открытую, чуть насмешливую. Его хрипловатый смех… Его дурацкие, мальчишеские шутки. Наши детские игры, наши ссоры, наши клятвы… И мне казалось, что всё это было… вчера. Так близко, так реально, так… живо.

Но вчера уже не вернёшь. И Волка – тоже. Он лежит здесь, в этом тесном, душном, пропахшем ладаном и смертью ящике, холодный, неподвижный, безмолвный. А я… Я стою рядом – живой, дышащий, чувствующий… И – беспомощный. Абсолютно, безнадёжно, до тошноты беспомощный.

Сколько слов осталось не сказано… Не произнесено вслух. Сколько дел – не сделано… Сколько невыпитого вина, неспетого, нестанцованного… Сколько всего могло бы быть, если бы не эта проклятая игра, не эта чёртова Лига, не эта… жизнь. Будь она трижды проклята!

И главное – ничего нельзя изменить. Ничего. Даже понять – за что? За что ему всё это? За что мне? Ведь мы были словно братья, ближе чем братья.

Остаётся только… Сжимать кулаки до хруста в суставах. Ненавидеть. Люто, бешено, до потемнения в глазах, до кровавых пятен перед глазами. И… надеяться. Надеяться, что это больше никогда, никогда, ни с кем не повторится. Хотя… Надежда – такая хрупкая, эфемерная, обманчивая штука. Как бабочка-однодневка.

Похороны… Пышные, торжественные, насквозь фальшивые и лицемерные. Съехалась вся родня – дальняя и близкая, знакомая и незнакомая, нужная и… ненужная. Какие-то тётушки, дядюшки, кузены, кузины… Все в чёрном, как стая ворон, слетевшихся на сход, с постными, скорбными, вытянутыми лицами, с заученными, ничего не значащими словами соболезнования… Лицемеры. Лжецы. Стервятники.

Я узнавал некоторых из них – кого-то смутно припоминал по визитам в замок де Али, много-много лет назад, с кем-то встречался в Лютеции, на балах или в салонах… Но было одно лицо… Одно лицо, которое я знал, которое я должен был знать, но никак, хоть убей, не мог вспомнить – где, когда, при каких обстоятельствах я его видел. И почему оно кажется мне таким… важным.