Марат Шукдин – Лига Вольных Игроков (страница 6)

Правила были просты, как всё гениальное, и жестоки, как сама жизнь. Каждый вновь вступивший в Лигу сначала выступал в роли «охотника». Затем, если ему везло (или, скорее, не везло), дважды становился «дичью». И, наконец, последнее, решающее испытание – снова «охотник». Четыре «охоты». Четыре дуэли. Четыре… смертельных танца.

Тот, кто выживал во всех четырёх «охотах», получал… всё. Огромное денежное вознаграждение из королевской казны, славу, почёт, уважение… и право выйти из игры. Навсегда. Стать… свободным. Но таких, на моей памяти, ещё не было. Ни одного.

Правила чётко регламентировали поведение «охотника» и «дичи». «Дичь» не знала, кто её «охотник». Ей отводилась пассивная роль – ждать, прятаться, готовить ловушки… Ей запрещалось нападать первой, предпринимать какие-либо активные действия до тех пор, пока «охотник» явно не обнаружит себя. Любое нарушение этого правила, любая ошибка, любое… непреднамеренное убийство каралось… смертью. Быстро и безжалостно.

Но у «дичи» было и одно преимущество – её предупреждали о начале «охоты». Заранее. Чтобы она могла подготовиться, спрятаться, расставить капканы… Использовать хитрость, ум, деньги… Всё, что угодно, лишь бы выжить.

«Охотнику» же, напротив, предоставлялась вся информация о его «жертве». Её имя, привычки, слабости, страхи… И – право первого удара. Он мог действовать открыто или тайно, использовать любые средства, любые уловки… Он был свободен. Освобождён от любых моральных и этических ограничений. От любой ответственности. Но… Только до тех пор, пока его первая атака не окажется… неудачной. Если «дичь» выживала после первого нападения, она получала право на ответный удар. И тогда уже… Тогда уже всё зависело от её мастерства, от её… жажды мести.

Игра была захватывающей, азартной, смертельно опасной… И, как ни странно, – справедливой. Анонимность «охотника» давала ему преимущество, позволяла подобраться к «жертве» максимально близко, изучить её, понять… А «дичь», в свою очередь, могла так спрятаться, так замаскироваться, так запутать следы, что найти её становилось практически невозможно.

Для контроля за соблюдением правил к каждой паре игроков – «охотнику» и «дичи» – прикреплялся наблюдатель. Беспристрастный арбитр, который следил за ходом игры, фиксировал все действия, все нарушения… и выносил окончательный вердикт – победа или… поражение.

Вступить в Лигу мог любой желающий, независимо от сословия, происхождения, богатства… Молодые повесы, ищущие острых ощущений, зрелые мужчины, уставшие от скучной, размеренной жизни, авантюристы, игроки, убийцы… Все они, с лёгкостью, с бравадой, с… обречённостью подписывали контракт, ставя на кон свою жизнь. В народе, конечно, ходили слухи, что и сам Главный Канцлер, и даже – кто бы мог подумать! – сам принц Альберт, тоже являются членами Лиги… Но я в эти байки не верил. Слишком… неправдоподобно.

Была, правда, одна… маленькая проблема. Вступив в Лигу, выйти из неё по своей воле было… невозможно. Нельзя было просто сказать: «Всё, я наигрался, я ухожу». Нет. Так не работало.

Можно было трижды отсрочить своё участие в «охоте». Воспользоваться, так сказать, правом на «передышку». Но… Но если игрок игнорировал Лигу, если он не являлся на «охоту» после трёх предупреждений… Он автоматически становился «дичью». Причём – «дичью» без предупреждения. Без права на подготовку. Без… шансов. Таких, как правило, находили мёртвыми в собственных постелях. Тихо, мирно, без… шума.

Я… Я не хотел такой участи. Никогда не хотел. Но… Но жизнь, эта проклятая сука, распорядилась иначе. Я уже трижды откладывал своё участие в игре. Я… исчерпал лимит. И теперь… Теперь у меня не было выбора.

У меня было всё. Всё, о чём только можно мечтать: положение в обществе, богатство, уважение… И… Она. Анжелика. Моя Анжелика… Та, ради которой я готов был на всё. Даже на… смерть.

Я не сомневался в своём решении. Я должен был это сделать. Не ради славы, не ради денег, не ради… острых ощущений. А ради неё. Ради Анжелики. Ради… нас.

Именно ради неё, по иронии судьбы, я когда-то вступил в эту проклятую Лигу. И ради неё же я собирался… закончить.

Две недели… Две недели, отпущенные мне на подготовку, пролетели, как один миг. Как… вспышка молнии. Я перестал считать дни, часы, минуты… Я жил одним – предстоящей «охотой».

Анжелика… Она всё понимала. Без слов. Без объяснений. Она, как никто другой, чувствовала меня, знала меня. Когда пришёл курьер из Лиги, с очередным чёртовым конвертом, она лишь спросила:

– Сколько… Сколько тебе нужно времени?

– Месяц, – ответил я, даже не взглянув на конверт. – Не больше месяца. Если… Если всё закончится раньше, я дам тебе знать.

– Я… Я собиралась навестить отца, – сказала она, и в её голосе я уловил… что? Грусть? Тревогу? Страх? – У него… нелады со здоровьем. Я… Я уеду завтра.

– Хорошо, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, уверенно. – Это… правильно.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, давящая, гнетущая…

– Скажи… – Она не выдержала. Женское любопытство, женская… тревога. – Скажи хоть… кто?

– Мне… Мне пока не интересно, – соврал я, откладывая конверт в сторону. – Потом… Позже…

В ту ночь… В ту последнюю ночь перед разлукой, перед… неизвестностью, мы были… другими. Не было ни страсти, ни безумства, ни… жажды. Была лишь… нежность. Бесконечная, всепоглощающая, пронзительная нежность. Мы словно прощались. Прощались… навсегда.

Я смотрел на неё, спящую, такую беззащитную, такую… мою, и пытался запомнить каждую черту её лица, каждый изгиб её тела, каждый вздох… Я гладил её волосы, вдыхал их аромат, целовал её веки, её губы, её… И я знал – я должен вернуться. Должен. Ради неё. Ради нас.

– Всё будет хорошо, – прошептал я, сам не веря своим словам. – Всё… обязательно будет хорошо. Мы… Мы справимся.

Утром, перед её отъездом, я не стал устраивать сцен прощания. К чему эти лишние слова, эти слёзы, эти… клятвы? Мы и так всё знали. Всё понимали. Без слов.

Я лишь поцеловал её. Долго, крепко, жадно… Словно пытаясь вложить в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою нежность, всю свою… боль.

– Я верю в тебя, – сказала она, улыбаясь. – Я… Я знаю, что ты вернёшься. Всё будет хорошо.

И уехала. А я… Я остался один. Один на один со своей… судьбой.

Я поднялся в свой кабинет, взял в руки конверт, который принёс курьер… Медленно, словно в замедленной съёмке, сломал печать, развернул плотную, пахнущую воском бумагу…

«Принц Альберт».

Вот оно что… Значит, всё-таки… Значит, слухи не врали. Значит, я… Я прав.

Судьба, эта жестокая, безжалостная стерва, снова посмеялась надо мной. В тот момент, когда я думал, что обрёл… всё, она решила отнять у меня… всё. И заставить бороться. Бороться за свою жизнь. За свою любовь. За своё… будущее.

Что ж… Я принимаю вызов. Я… готов.

Главный канцлер

Его Высокопреосвященство, Главный канцлер Аквиларии, Огюст де Монфор, любил свою власть. Не ту показную, формальную власть, ограниченную законами, традициями, этикетом и прочей, по его мнению, чепухой, а ту истинную, тайную, почти абсолютную власть, которая позволяла ему дергать за ниточки, управлять судьбами людей, словно марионетками в искусно поставленном кукольном театре. Он упивался ею, как старым, выдержанным, терпким вином, ощущая её пьянящий, обжигающий вкус на кончике языка, смакуя каждый глоток.

Он был прирождённым политиком, интриганом, стратегом… Пауком, терпеливо, методично плетущим свою паутину, расставляющим хитроумные ловушки, поджидающим свою жертву. Он досконально знал человеческие слабости, пороки, страсти, желания… И виртуозно, с циничным расчётом, использовал их в своих целях. Он знал, чем зацепить, на что надавить, какую приманку использовать, чтобы заманить в свои сети, в свою липкую паутину очередную жертву. А когда жертва, наконец, попадалась, беспомощно барахталась, запутывалась всё сильнее, он медленно, с нескрываемым наслаждением, почти сладострастно, подбирался к ней, чтобы нанести последний, решающий, смертельный удар.

Аквилария… Огромное, могущественное королевство, раскинувшееся от заснеженных, неприступных вершин Пиренеев до лазурных, тёплых берегов Средиземного моря. Страна с богатой, славной историей, древними, нерушимыми традициями, сложной, запутанной, как лабиринт, системой управления. Король, Совет Двенадцати, Верховный Суд, гильдии, цеха, ордена, тайные общества… Каждый тянул одеяло власти на себя, пытаясь урвать кусок побольше, пожирнее, повкуснее. И во всём этом кажущемся хаосе, во всей этой, на первый взгляд, неразберихе, Главный канцлер чувствовал себя, как рыба в воде. Как… паук в своей искусно сплетённой паутине.

Формально, власть в Аквиларии принадлежала королю – Этьену XIV, человеку, в общем-то, доброму, порядочному, но… слабовольному, нерешительному, подверженному чужому влиянию, больше озабоченному балами, охотой, красивыми женщинами и дорогими винами, чем государственными делами. Реальная же власть, фактическая, была сосредоточена в руках Совета Двенадцати – двенадцати самых влиятельных, самых богатых, самых… хитрых и изворотливых аристократов королевства. И Главный канцлер, разумеется, занимал в этом Совете… особое место.

Он был… серым кардиналом Аквиларии. Тем самым невидимым кукловодом, тем, кто дергал за ниточки, тем, кто принимал настоящие, судьбоносные решения, тем, кто определял судьбу не только отдельных людей, но и всего королевства. Король доверял ему. Безгранично. Безоговорочно. Слепо. Он видел в Огюсте де Монфоре не просто слугу, не просто советника, не просто канцлера, а… друга. Своего самого близкого, самого верного друга. О, как же он ошибался! Как же он жестоко ошибался!