Мара Вересень – Крылья пепла (страница 7)

На балконе было не слишком прохладно. Ка́йтвиен тен’Ша́йти, пришедший навестить друга, был в легком летнем кетлу́ и тонкой тунике, и его вполне устраивал ненавязчивый ветерок, несущий с гор запах камня, леса и приближающейся осени.

Леса было не видно, гор тоже, почти. Только самые высокие пики. Обзор застилала мутная в подступающих вечерних сумерках громада Стены. И это здесь, на вершине башни Хи́лан, Рассветной, прежде принадлежавшей светлому принцу И́лленвелу, убитому во время последней свары с элтаре́. По непонятной прихоти Владыки Маэльхаэ́ла проныре То́миллену, не элфие́ ни разу (в нем крови старших было всего ничего), позволили здесь жить.

Часть верхушки Хи́лан разрушило ударом молнии в тот страшный день, когда старший наследник дома тен’Тьерт погиб. Ее не ремонтировали, только укрепили стены, чтобы не разрушалась дальше, и привели в порядок уцелевшие комнаты верхнего уровня.

У Светоча к То́миллену было особое отношение. Об этом непрозрачно намекал амулет с запаянной внутри каплей его, Светоча, собственной крови и невероятной сложности плетение, связывающее То́миллена и Владыку. По сути, признанный эльфа́р дома тен’Кесс’инне жил сейчас только за счет Владыки Маэльхаэ́ла. Но ресурсы человеческого тела не шли ни в какое сравнение с телом элфие́ и никакая магия, даже вода Истока, не могли поддерживать его слишком долго.

– Последнее повтори. Не нужно все. Последнее, – терпеливо отозвался Ка́йтвиен, и привстал, поправляя покрывало. Истончившиеся от старости пальцы странно и страшно смотрелись рядом с его рукой. Сердце дрогнуло в предчувствии скорой и неизбежной разлуки. Навсегда… Никогда… Больше не… Он знал его ребенком, теперь – стариком, сам внешне не изменившись нисколько.

– Последнее было: мир спасёт или погубит, – отозвался То́миллен, отталкивая его руку, и младший наследник дома Клевера снова занял свой пост на вытащенном из комнаты пуфе.

– Если?

– Что «если»?

– В любом пророчестве должно быть «если». Граничное условие. Иначе не сработает.

– Ты путаешь с клятвой. С пророчествами и вещими снами все иначе. И там не «если». Только «или». И потом, что ты ко мне пристал? У вас свои вещуньи есть. Иди дочерей Светоча глупостями изводить.

– Ну нет, я в Храм не ходок, там тоска и вселенская печаль. А дочери Владыки его почти не покидают. Маски, опять же. Будто с барельефом разговариваешь. И отвечают странно – каждая по слову. А это правда, что Светоч не различает своих дочерей, стоит им спрятать волосы? Я слышал пару раз, как он обращался к ним «дочери». К обеим сразу. Кажется, только их мать, светлая Сканмиэ́ле их различает. И ты вот еще. Интересно, как?

По морщинистому лицу расползлась шкодливая улыбка, подернутые пеплом темные глаза, глянувшие из-под белесых седых ресниц, задорно блеснули.

– Было бы там чего различать.

Тен’Ша́йти лицо не удержал. Даже не пытался. Очень уж откровенным вышло… откровение. И отвисшую челюсть подобрал только после того, как То́миллен намекнул про насекомых.

– Муха влетит, – сказал приятель, прикрыл глаза и затылок откинул на изголовье, предаваясь, видимо, приятным воспоминаниям.

Сказанное в голове не укладывалось. Как-то не представлялись советнику тен’Ша́йти дочери Владыки и… И тут же представились и уложились. Вот же…

– И… что? С… э-э-э… с обеими? – выдавил он, гоня от себя недостойные, но пикантные мысли.

То́миллен кивнул с таким видом, будто это было что-то значительное, вроде подвига, воспетого в балладах, а у самого уже рот к ушам поехал.

– И как они тебя… э-э-э… делили? – осмелился спросить Ка́йтвиен и, к своему стыду, почувствовал, как жарко становится лицу.

– Зачем делить? Они же как одно целое, – и Томаш рассмеялся беззвучно, подрагивая впалой грудью, вовлекаясь в этот смех, всем своим изможденным телом. Артефакт Владыки налился светом, накапливая выплеснувшуюся энергию, чтобы потом спокойно и равномерно вернуть ее обратно.

– А… Светоч знает?

– Светоч знает все, – То́миллен постучал по артефакту желтоватым ногтем.

– Не понимаю я этой вашей странной дружбы.

– А никто не понимает. Наверное, даже он сам. Я по-прежнему настолько вне его окружения и интересов, что этим и любопытен. А может, я вовсе ему не друг, а просто компания для игры в сферы и подопытный для экспериментальных магических штук. Он даже о снах никогда не спрашивает, но всегда так выворачивает разговор, что я сам, как дурак, распускаю язык помелом.

– Показал бы ему уже тетрадь, он бы и прекратил.

– И перестал бы звать играть в сферы, а у меня не так много развлечений. Да и нет ее у меня. Она у А́леха осталась, заходил, когда приезжал в последний раз. На церемонию прощания с Се́лемелном16[1].

– Со мной он вообще говорить не стал. Уход Се́лемелна сильно по нему ударил. Меня только из вежливости в дом пустил. Там так никто и не живет. Я прикажу, чтоб тебя отвезли, если хочешь. Можем поискать. Я бы не отказался вновь взглянуть на твою писанину.

То́миллен неопределенно дернул плечами. Ему до сих пор, хотя прошло уже много десятков лет, было неловко, когда служащие в башне люди или элфие́ делали что-то для него: убирали, готовили и приносили еду, чистили одежду. А теперь еще помогали держать тело в чистоте, несли на руках вниз, а потом в паланкине, если нужно было куда-то вне башни. Он почти не ходил. После того, что…

– А сестра? Ей лучше? – спросил То́миллен и тут же осекся, вспоминая, и чужая горькая скорбь пробила ледяной заслон искусственного спокойствия, как ножом вскрывая его, Ка́йтвиена, собственную, не менее пронзительную боль утраты. Поэтому он встал, подошел к креслу и положил руку на сделавшееся хрупким плечо. Менталист мог бы забрать боль, но То́миллен и сам был менталистом, последним учеником ан’ха́лте Вере́я. У тен’Ша́йти таких талантов не водилось.

– Почти пять лет, друг мой, а я по-прежнему забываюсь. Забываю, что их нет, и всякий раз, как новый.

– Почти пять лет, друг мой, – эхом отозвался Ка́йтвиен, – а я по-прежнему помню так же ясно, словно это случилось вчера.

Сухая горячая ладонь накрыла пальцы, пульс отдавался под кожу и глубже. Вдруг стало легче, и Ка́йтвиен поспешил выдернуть руку – То́миллен, как всегда, не спрашивая, принялся помогать, будто ему своей боли мало. Он всегда такой был. И его сестра тоже. Была.

Кесс марен’а́, Фейре́17[1]. Сладких снов, Цветочек.

Глава 9

– Долог день, долог путь и далек

Через ночь от зари до темна.

От меня до тебя – огонек,

От тебя до меня – тишина, – заунывно выводил где-то в одной из попутных телег в охвостье обоза девичий голос.

Ве́йне, развалившись поверх плотно увязанных тюков, от нечего делать вяло перебирал струны в такт мелодии, иногда прерываясь, чтоб отпихнуть каурую морду. Эйт всученную обозником кобылу даже к борту не привязывал. Сама рядом шла. Лошади от чего-то приглянулись так и не убранные волосы, и она норовила подцепить темными губами пряди, разметавшееся по грубой серо-зеленой ткани. Подцепила.

– Аш… Ха́шши’ин18[1]! Животное! – дернулся Эйт, стеганув кобылу краем плаща поперек храпа. Золотистая копна обеднела всего на несколько волосков, но и они были горячо любимы владельцем. Лошадь отскочила, фыркнула и снова вернулась.

– Любят тебя бабы, Ве́йне, всякие, – хохотнул Ха́фтиз, он ехал верхом с другой стороны телеги, которую ровно тянула пара приземистых короткогривых тяжеловозов с мощными ногами и длинной шерстью на бабках.

– Зря, – отозвался Эйт, приподнялся, ловко свернул часть волос узлом на затылке, добыл из кармана девчачью шпильку-заколку с камушком и прижал, чтоб не рассыпа́лось.

– Ты б еще серьги нацепил.

– Не, не буду, а то и мужики любить начнут, а я не такой, – ляпнул бесстыдник, поиграв темными бровями, такими ровными, что и девица позавидует. Заново умотался в плащ и улегся обратно на тюки, водрузив кейта́ру на живот. Темное дерево отблескивало по краю тонкой золотой нитью, затейливым узором вплавленной в лак. Шесть тугих струн, резонатор каплей, черный гриф с такой же золотой нитью по краю, головка в тон корпусу и колки с радужными яшмовыми вставками.

– Ты разбей тишину, позови

Через ночь, через тьму дорог.

Ветром, птицей в окно лети,

Потому что ждет огонек, – печалился голос.

Длинные пальца прижали было лады на грифе, но рука застыла, так и не коснувшись струн, и мелодия осталась где-то между.

Ждет огонек… Скоро огня будет вдосталь.

Что такого везет хозяин обоза, почтенный купец тен’Мори́к, что ему понадобилось огибать не слишком прямой, но относительно безопасный Княжий тракт, тратиться на полторы дюжины наемников к имеющейся личной охране и ехать по практически заброшенному Лоскутному пути? Отсутствие надзирающих из Торговой палаты и таможенной пошлины на границе края Файретине́?

Время в дороге вдвое короче, но опаснее стократ. Разбойничьи ватаги из обнищавших крестьян, особенно активные по весне, так, мелочь. От них можно отбиться или откупиться. Пепельники репой и деньгами не возьмут. Хотя сплав серебра с аэрве́лном19[1] их замедляет.

У Ве́йне было в тайнике несколько монет со специальными насечками на ребре, позволяющими даже не владеющему даром отличать их от других сре́бников. Такая же редкость, как работающие артефакты или полные накопители. Чистый аэрве́лн мог бы легко развеять озлобившуюся неотпетую душу, погибшую от темного огня Янэ. И тот самый меч, что Ве́йне прятал в запертых ножнах, тоже мог.