Мара Вересень – Крылья пепла (страница 5)
Советник дрогнул лицом. Тиэнле́ не заметил бы, если бы моргнул.
– Ан’ха́лте Ка́йтвиен, а нельзя, чтобы мастер То́миллен меня учил языку людей, как раньше, вместо Са́этвелна?
– Вы же навещаете его. Неужели не видите, что ему нездоровится?
Принц промолчал, опустил глаза, отступил и снова уперся спиной в вяз. Видел. И даже знал почему. И от этого знания было обидно вдвойне, потому что сделать было ничего нельзя.
– Идемте, тиэнле́.
– Куда?
– Я – к вашему отцу, вы – обратно на урок. И извиниться за грубость не забудьте, ведь я не забуду у Са́этвелна поинтересоваться.
Хаэ́львиен пнул дерево, пятка так ничего и не чувствовала, и пошел вслед за ка́та.
Какое-то время шли молча. Щелчок по уху случился так внезапно, что тиэнле́ даже обижаться не стал, но спросить – спросил:
– За что?
– За «спокойствие», чрезмерное любопытство, неуместную настойчивость и кривые руки. Что на этот раз?
– Пятки, – вздохнув, признался мальчик.
Ан’ха́лте нахмурился, но уголки губ подрагивали, удерживая улыбку.
Вошли в башню, пересекли нижний зал. Безликие служащие, элфие́ и тинт, молча склоняли головы и спины, приветствуя юного наследника Земель Элефи́ Халле́.
– Поможешь? – с надеждой спросил тиэнле́.
Идти было неудобно, особенно сейчас, по лестнице, – он почти ничего не чувствовал вполовину онемевшими ступнями.
– Нет. Пока шишек не набьете – не дойдет.
И Хаэ́львиен, как назло, тут же споткнулся, а ка́та даже не дернулся руку подать.
– Ты надолго в Ра́йвеллин? – поинтересовался принц. Они остановились. Дальше было в разные стороны: ан’ха́лте наверх, а Хаэ́львиену – направо к учебным залам.
– Как решит Светоч. – И напомнил: – Урок, извинения, шишки.
– Скажешь отцу?
– Зачем? Ваша вина, ваше покаяние, тиэнле́.
Наследник дома Терновника, изо всех сил стараясь держать лицо, вздернул подбородок (совсем как отец) и удалился, чуть сдвинутые лопатки и нарочито расправленные плечи выражали отчаянное детское возмущение. Тен’Ша́йти проводил воспитанника взглядом и решил, что сразу после встречи с Владыкой непременно навестит старого друга То́миллена и выразит паршивцу крайнее негодование за то, что бросает свою тетрадку с пророческими снами где ни попадя, а любопытные подростки в них нос суют почём зря.
Мотаться по Землям и за Стену уже порядком надоело. Хотелось побыть дома, в комфорте и неге, насладиться покоем, навестить брата и родителей, выспаться… Но тут уж действительно, как Светоч решит.
Светоч решил правильно. Он же Светоч. Ка́йтвиен побыл в Ра́йвеллине полторы недели и снова отправился к строящимся на старой границе Земель элфие́ и элтаре́ Вратам, будто бывшего Владыки, а теперь ан’ха́лте Маэлхаэ́ля, там было недостаточно.
Глава 6
Выглянувшее солнце гладило по лицу, потеплевший ветер забавлялся волосами, которые Эйту было лень плести. Он даже не расчесался, прошелся пятерней, наскоро оделся и подался прочь из душноватой комнаты, оставив окно нараспашку. У ворот ему покричали что-то не слишком приятное, но он приветственно помахал доброжелателям двумя оттопыренными пальцами, чем вызвал новый шквал славословия в свой адрес. Хорошее утро должно начинаться весело.
Погода радовала. И перспективы тоже. Ха́фтиз договорился с владельцем обоза на приличную сумму и взял задаток. Отправиться должны были еще две недели назад, но нерешительная весна не торопила радовать солнцем, дороги были дрянные, потому ждали, пока подсохнет. И вот – расщедрилось. Второй день было относительно солнечно и даже относительно тепло.
Ве́йне вдоволь насиделся на холме. Здесь хоть и не бывало прохожих, но всё всегда случается впервые и в самый неподходящий момент, поэтому с ветром не пел, только слушал, отвернувшись спиной к Стене. Отсюда она выглядела дымкой, застилающей горизонт, но всё равно давила. Эйт прекрасно знал, как она выглядит вблизи. Даже прикасался. Теплая, как кора дерева, и не скажешь, что камень. С внешней же стороны Стена была ледяной. Стоит дотронуться – промораживает до дна.
Граница из живого камня была выращена, чтобы впитывать силу мира и оградить остатки магии Истока от рассеивания. И если воду можно было запереть, то ветер не удержишь. После того как Стена замкнулась, скрыв значительную часть Земель элфие́ и элтаре́, хуже всего стало таким, как он, стихийным, кто пел ветру или воде, водникам – особенно.
Раненый мир делился неохотно, Исток был заперт внутри границы, речь почти забыли. Да и как не забыть? Носители попрятались за Стену, едва оба Владыки пропели Призыв, собирая всех, в ком была хотя бы половина старшей крови. Среди прочих, достаточно хорошо владеющих речью и голосом, чтобы
Элфие́ в людских землях и раньше не так чтобы очень любили, скорее считались, побаивались, стремились угодить. Сейчас же старшая кровь вызывала презрение, отвращение и желание использовать, словно всем тинтае́ из поколения в поколение каким-то невероятным образом передавалась жажда поквитаться за сотни лет служения и рабства.
Остроухих девчонок-смесков с интересным цветом волос или глаз охотно брали в дома увеселений, разносчицами в таверны и в горничные, практически с тем же смыслом. Встречались и ремесленники: вышивальщицы, кружевницы, ювелиры, оружейники, резчики. Или барды. Слово «менестрель» Ве́йне нравилось больше, потому что не было похоже на бордель. Так назывались места, где услуги оказывали исключительно эльфы и мужчин среди них было не меньше, чем девиц. Но все же большинство зарабатывало на жизнь умениями ловко управляться с мечом, луком, кинжалом, а то и всем сразу.
Кто в плен ведет, тот сам будет пленен; кто мечом убивает, тому самому быть убиту мечом… Неумолимый закон равновесия, выведенный в строках Писания Единого, большую часть которого занимает Предвестие последнего дня. Уложения, если сравнивать, Ве́йне были больше по душе. Лучше конкретные правила, чем пророчества, полные метафор, аллегорий и двусмысленностей.
Нужно было спускаться, но Эйт разомлел от солнца и силы. Давно он не чувствовал себя так хорошо вообще, и в Лло́тине – особенно. Он опрометчиво затеплил в клетке пальцев воздушный светляк, но простое детское упражнение далось неожиданно тяжело. Ве́йне поспешил свернуть плетение. В груди билось. Подышал, чередуя вдохи и выдохи, успокоился.
Качнулись голые ветки торчащего рядом дерева – светло-серая пичужка с рыжеватым хвостом, острым клювиком и глазами-бисеринками, потопталась, устраиваясь, повертела головой, пискнула. Соловей.
– Таа́н’эльве́н14[1], – едва слышно прошептал Эйт и вздрогнул от резкого звука треснувшей под неосторожной ногой ветки.
Дал себе мысленную затрещину, поднялся, отряхнул зад от налипшего сора и пошел навстречу.
Ха́фтиз все-таки не утерпел и отправился на поиски. До сих пор сомневается, что он в последний момент не улепетнет, не выполнив уговора? И улепетнул бы, по-прежнему пятки жжет.
Купец не понравился от слова «совсем». Мутный, и дело явно нечистое. Стоило уточнить маршрут – заюлил, как змея под рогатиной, и глазами забегал. Но Ха́фтиз сделался совсем несчастным, денег не было, а обоз шел в Ведере. Именно последнее заставило Эйта, вопреки всем предчувствиям, наступить натуре на горло и кивнуть. Но он, видимо, как-то не так кивнул, потому-то Хаф все две недели пасет его, как племенную кобылу, и всё, что ни попроси – сразу на. Даже Ка́йти пытался гонять, заметив, что напарник женского общества не желает. Напарник не желал общества конкретно этой дамы, а прочие пусть бы вились и чирикали воробушками, но лишенная благосклонности Кайтма́рен смотрела коршуном и распугивала поклонниц куда надежнее, чем Хаф.
– Мамуля, я уже погулял, – засиял во все зубы Ве́йне, едва Ха́фтиз вывернул из-за валуна.
Напарник посмотрел, сплюнул под ноги, развернулся и пошел обратно. Эйт пристроился ему в хвост. Тропинка узкая, идти рядом было неудобно.
Хаф пару раз оборачивался, проверяя, идет ли Ве́йне следом, всякий раз натыкался на такую же дурную улыбку и оборачиваться перестал. Так и спустились, молча. Молча же миновали низенькую редкую рощицу, вышли на дорогу.
– Вот смотрю на тебя и удивляюсь, – протянул Ха́фтиз.
– Чему, заботливый мой? – продолжал дурачится Ве́йне.
– Каким таким чудным образом на тебя это ежеутреннее сидение на холме действует. Рожа разгладилась, грива блестит, шкура едва не сияет, сам будто распрямился весь, даже выше стал и, вроде как, здоровее. В чем секрет?
– О! Это специальный ритуал, доставшийся по наследству от чистокровного эльфийского предка, – таинственно поблескивая ярко-голубыми глазами ответил Эйт. – Выполнять исключительно по утрам, наедине с собой и думая о возвышенном.
– О чем это?
– О бабах.
– Что за ритуал? – заподозрив подвох, осторожно уточнил Ха́фтиз.
– Старая тайна, но тебе как давнему приятелю скажу. Шепотом и на ухо.
И сказал.
– Ну и бесстыжий же ты, Ве́йне.
– Хаф, мне далеко за сотню, как думаешь, можно меня чем-то в этом плане удивить?
– И насколько далеко за?
– Старая тайна, но тебе как давнему приятелю скажу. Шепотом и на ухо, – сверкая улыбкой заявил Эйт. – И наемщику нашему то же самое сказать хотел.
– Что не сказал?