Мара Вересень – Крылья пепла (страница 3)

Меч у Эйта тоже был не один, только второй никогда не покидал ножен. Во всяком случае, этого не видел никто из тех, кто Ве́йне хоть как-то знал. И мечи свои Эйт за собой таскал, как иное дитя игрушку-соньку. Однажды из парильни на ор во дворе в одном венике выскочил, а оружие при нем, прямо на мокрой спине.

Метательные кинжалы, изогнутые, литые, прятались у Эйта в наборном поясе, чернеными узорчатыми рукоятками наружу. Так хитро, что непонятно было, где украшение с гравировкой, а где кинжал. Пояс старый, эльфийской работы, еще тех, старших эльфов, про которых только сказки остались и немного такого, как этот пояс. Многие думали, что и меч, который Эйт ото всех прячет, такой же древний.

Ха́фтиз не раз просил Ве́йне сменить пояс и ножны, хоть тот и носил мечи рукоятями вверх, по-людски, а не вниз, как эльфы раньше носили. И одежду выбирать попроще. И смотреть иначе.

– Не выпячивай, что ты эльф, людей это бесит, и с ними становится на порядок сложнее договариваться. А ты как нарочно.

– Даже если я в смоле перемажусь по уши, всё равно, при всем желании, не смогу впятить то, что я эльф. Эти самые уши в первую очередь и выдадут.

– Но зенки наглые мог бы и не таращить.

– Не хочу. Они меня не ради моих зенок нанимают, а чтоб их собственные на месте остались.

– Ну не скажи-и-и, – протянул Ха́фтиз и похабно, со вкусом рассмеялся.

Часто случалось, что заключив заказ на сопровождение обоза от купца, Ха́фтиз чуть позже получал еще один, персональный, для Ве́йне, от купцовой жены, сестры, дочери… Ве́йне иногда снисходил. Редко, но бывало. И как он их выбирал – одному Единому известно, потому как Ха́фтиз системы не улавливал. Эйт смотрел, а потом либо кивал, либо уходил. Чаще уходил. А потом пару дней молчал или обзывал сводней и мамашей.

Сегодня приятеля прижало особенно сильно. Глаза стали холодными, стылыми, будто само это место из него душу тянуло. Ха́фтиз не понимал, почему Эйт постоянно возвращается сюда. День зверем ходит, полночи пьет, спит пару часов, а на рассвете тащится за городскую стену, лезет на торчащий прыщом холм и сидит там на холодных камнях, пока в уши ветром не надует до синевы. Ха́фтиз за ним пару раз увязывался, но прелести сидения на ветру так и не понял. Оба раза едва дождался, пока вернулись.

Как бы Ве́йне среди ночи на свой холм не отправился. Из ворот не пустят, а этот если упрется – быть беде. Проследить за ним, что ли? Значит, самому не спать. Что ж он долго-то так? Целую реку за это время напрудить можно.

– Эй, Фредек, давай уже поесть, кишки склеились, и это… Ве́йне со двора кликни или пошли кого, долго он там что-то.

Глава 3

– Эй, – донеслось от забора, – ты как?

Ве́йне встал одним плавным текучим движением, не человеческим. Даже эльфа́р редко когда так двигаются… двигались. Все равно тут темно, и никто не видит, не считая побирушки, а если и видит, мало ли что в осенних сумерках померещится может. Таких, как он, больше нет, и эльфа́р больше нет, есть эльфы, существа с примесью старшей крови светлых или сумеречных, неважно, и есть люди, кичащиеся своим происхождением. Забавно, как все обернулось.

– Откуда знаешь меня? – спросил Эйт, крадучись подбираясь к забору.

Три шага, и странные глаза рядом. Как и хотел. Серые, словно текучее серебро. Что-то знакомое…

– Не знаю.

– Ты сказала: «Эйт».

– Я сказала «эй». Так сильно землю боднул?

Бродяжка только выглядела бродяжкой и ребенком. Ей пятнадцать? Семнадцать? Еще год и можно…

Мысленно отвесил себе оплеуху и обругал страшными словами, а всё глаза странные. В вечном Ра́йвеллине, прекрасном городе с белыми башнями, воздушными мостами и изящными арками, с ручьями и водопадами, было заведено брать на ложе юных дев-тинтае́, невинных, никому до этого не принадлежавших. Брать, не спрашивая, только потому, что так делали сотни лет и перестали считать, что когда-то было иначе.

Но это делали те, что остались в легендах и сказках. Эльфам на юных красавиц теперь разве только смотреть. Или, как древние, силой брать, потому что ни один уважающий себя человек за эльфа дочку не выдаст. И неуважающий не выдаст. Неуважающий, скорее, продаст. Но вряд ли дочка будет к тому времени невинной. Даже Фре́дек, хозяин корчмы, едва ли не единственной во всем Лло́тине, куда эльфов пускают без брани что поесть, что на ночлег, будь у него дочка, тоже не отдал бы.

– Сколько тебе? – спросил Ве́йне и чуть поганый язык свой не прикусил. А все вино. Или глаза эти. Голова кругом. И душу с сердцем, которого эльфы по определению лишены, наружу выворачивает. И… просто так тоже, кажется, сейчас вывернет. Позорище…

– Сребник есть? – сказала девчонка. – Или полушка?

Так он не смеялся давно. А молодец какая! Ну, молодец же! Так ему и надо, охальнику.

За эту внезапную радость и девшуюся куда-то без следа глухую тоску не жалко было ни сребника, ни полушки. И дракон бы сейчас отдал.

Ве́йне повис грудью на редкий забор. Над штакетинами виднелись голова в глухо повязанном платке с падающей на лицо серой тенью и тонкая шея. И плечи немножко. Эйт не думал, что девчонка не поняла, о чем он спросил. Все поняла, ум, как острые уши, не спрячешь, где-нибудь да вылезет.

Едва Ве́йне оказался ближе, малявка отступила, платок поправила и руку для подачки выпростала: ладошка узкая, пальцы длинные, почти прозрачные, запястье с выступающей, синеватой от промозглой сырости косточкой. Эйту вдруг привиделся на этой руке широкий витой браслет, серебряный, с жемчугом, лунным камнем и кианитом. Наваждение…

– Не ходила бы ты здесь одна, – проговорил он, едва не силой заставляя себя отвести взгляд от запястья.

– А то что?

Улыбка на лице не детская совсем, Ве́йне бы сказал – старушечья, но… Откуда у юной девчонки такая?

– Люди-нелюди всякие бывают, – пояснил он.

– Вроде тебя?

– Вроде меня, – подтвердил Эйт. – Я плохая компания для юных дев.

– Так я не дева, – отозвалась попрошайка и требовательно тряхнула рукой.

Монета легла на подставленную ладонь, запястье спряталось в широком рукаве. Остались глаза и тощая шея.

– Брысь, – сказал Ве́йне.

В девчонке не было ничего котьего, скорее что-то птичье: нелепый, едва оперившийся птенец, такого и в руки страшно взять, одно неловкое движение и… Хлесткий удар по пальцам, веером брызнула из-под девчачьей ноги грязная вода из лужи.

Мгновения не прошло, как попрошайка оказалась на другой стороне улицы у своей раздолбанной тележки.

– Урод.

Сказала или послышалось? Даже если и сказала… Чего он, спрашивается, свои хваталки к ней потянул? А все глаза эти… Или все-таки вино?

На крыльце обернулся. Девчонка стояла и смотрела. Платок сбился на бок, открывая седые примятые пряди… Нет, не седые, тускло серебряные, почти как глаза. А свозь волосы – слишком острое для человека ухо.

. . .

Со двора Ве́йне вернулся с мокрой спиной, задом в грязи, практически трезвый и отчего-то довольный. С аппетитом слопал свою порцию, забрал кейта́ру из угла, муркнул, что спать идёт и действительно ушел спать, невнятно бряцая по грифу. Ха́фтиз проводил Эйта глазами и выдохнул. Кажется, караулить не придется. Это хорошо. Фредек по старой дружбе шепнул, что через неделю пойдет обоз до самого Ведере, а Хаф уже кому надо намекнул, что Эйт здесь. Дело за малым – явиться для сговора.

Это была еще одна причина, по которой Хаф за Ве́йне таскался. Известность. Все, кто водил обозы с севера на побережье, знали Эйта. И его дурной норов тоже. Эйт за работу брался почти так же, как девок выбирал. Не понравится ему кто – ни за какие драконы не возьмется. Врал небось, что квартерон, гонору на полукровку. А то и на целого. Только вряд ли у чистокровных эльфов бывали морщинки в уголках глаз, шрамы и седые волоски в золотистой гриве. Они, говорят, вообще никогда не старели. Так и живут, наверное, за своей стеной, и дела им до остального мира нет. И если до Сошествия хоть полукровок еще встретить можно было, то после и они почти пропали.

Глава 4

«Я не дева… Урод…» – метались в голове слова побирушки.

Вовсе не урод. Не так хорош, как был, но очень даже…

Зеркало отражало унылую действительность, и никакие уговоры не помогали. Так привык притворяться, что тело, словно откликаясь желаниям, быстрее уставало, дольше заживляло раны, оставляя шрамы-следы, рисовало тени под глазами, если пару ночей не спать. А еще исчертило паутинками в уголках глаз, присыпало пеплом сияющие, как летнее солнце, волосы. Это сейчас они едва прикрывали лопатки, а некогда стекали тугой косой. На две ладони выше колена. Длиннее только у семьи Владыки.

Светоч, Сияющий-во-Мраке, Владыка земель Элефи́ Халле́, светлый Маэльхаэ́л тен’Тьерт… Я помню, что обещал.

Старшие ушли, и магия ушла вместе с ними. Остались жалкие поскребыши, клочки и паутинки. Из-за этих паутинок Эйт и торчал ранним утром на холме. Там был особенный ветер. Живой. Не отравленный тьмой Янэ, не иссушенный светом Ана. До мест, куда, разделившись в небе надвое, упал звездный скиталец, от Лло́тина было несколько недель пути. Что в один край мира, что в другой. Эйт был у обоих. И это действительно был край.

Ве́йне смотрел на себя в зеркало, упершись руками в таз для умывания. Полотенце сползло с плеча и макнулось в воду. Изловил, пока все не промокло, умылся. Вывернулся из перевязи – в пряжки и на ножны грязи налипло. Сел чистить, и мокрое полотенце пришлось кстати. Спохватился, что и сам в грязи, и полез в сумку.