Мара Вересень – Крылья пепла (страница 11)

Скрывал тревогу за радостью встречи и желаниями тела, и за светом.

Это не его пальцы прохладные, это она горячая. Снова.

Ночью жара не было, и он почти успокоился. Почти, ушел до рассвета, прятался в артефакторской отца – там самый сильный экран – снял ненавистный щит и разрешил себе выплеснуть свой страх.

Его вина… Он был неосторожен. Хила́нлен предупреждал, что ей сложно будет выносить еще одно дитя. Но прошло достаточно времени после рождения Хаэ́львиена, и он надеялся. Все надеялись. Пока не начался жар. Сначала небольшой. Держался пару дней и пропадал. Дальше – больше. И она стала слабеть. Перед рождением сына ей тоже нездоровилось, и он пришел в мир раньше срока. Целитель объяснял это тем, что женщины тинтае́ носят детей вдвое меньше, и пусть Ллориен не совсем человек, но и не элфие́.

Все было хорошо. Таэре́н видел ее и забывал о грядущем, забывал о растущей на границе Земель Стене, забывал о строящихся Вратах и гаснущем год от года Истоке. Забывал об элфие́ и эльфа́р, возвращающихся из людских земель и несущих с собой беспокойство и тревогу. Не все возвращались, не всех вернувшихся пропускали. А из тех, кто хотел уйти – не держали никого. Было только сказано, что когда Стена сомкнется, пройти обратно не выйдет.

Первенец родился здоровым, с сильным даром воды, был почти как все дети и ничем от них не отличался, может, рос чуть медленнее, но это могло быть из-за связи с иссякающим Истоком. Дар сына еще не был устойчивым и сильно зависел от внешнего, так они с Хила́нленом думали. И Лло́риен после родов восстановилась очень быстро. Все так долго было хорошо.

Сын рос, а он сам перестал ссорится с отцом. После рождения Хаэ́львиена, Маэльхаэ́л принял, наконец, Ллориен как его жену. А потом передал Венец и уехал к строящимся Вратам, став его ан’ха́лте, его правой рукой, тем, кто стоит у престола.

Все так долго было… Пока она не сказала, что снова ждет дитя, пока не начался жар.

– Свет мой, ты тревожишься.

– Прости, я думал об отце, Вратах и… Хотел сбежать и спрятаться у тебя от этого, но мысли меня нагнали, вот если бы меня утешили…

Он потянулся к губам – стали горячее.

– Тьейш… Прекрати!

– Я скучаю по тебе, свет мой. Ты правда хорошо себя чувствуешь?

– Конечно, ведь ты здесь. Придет Эльви и будет совсем хорошо. Он становится старше и все реже навещает меня. Все время чем-то занят.

– Он мужчина и должен расти среди мужчин, не девы воспитывают воинов.

– Ты слишком строг к нему, Тьейш. Он еще так юн. Ой, снова. Слушай.

Ллориен притянула его ладонь к животу, и Таэре́н замер, будто в первый раз. Маленькая теплая искра прикоснулась изнутри, уперлась… Кажется, это была ножка… Пропала.

Даже через шелк тело жены источало жар.

– Я позову Хиланлена. – Таэре́н коснулся губами рыжеватой макушки любимой и поднялся, все еще держа ее горячую руку в своей.

– Нет, не… Чуть позже. Пусть Эльви придет. Потом.

– Конечно. Он придет и побудет с тобой, когда тебе станет лучше. А сейчас я позову…

– Мама!

Серебристоволосый, как дед, с ясными голубыми глазами, искрящимися зеленью, чуть только чувства или дар прорывались наружу, как у него самого, гибкий и стремительный, как речной поток, и такой же звонкий. Хаэ́львиен, Песня света, ее радость. Упал перед ложем на колени и ткнулся макушкой в грудь, прижался котенком. Он пах травой, ветром, и солнцем. Такой красивый и сильный…

Это ее мысли. Так Таэре́н слышал.

Сын иногда, часто, забывал, какой он сильный, а она не успела спрятать боль.

– Тиэнле Хаэ́львиен, – голос сам собой потерял тепло, потому что внутри бился отголосок ее боли. В такие моменты Таэре́н понимал, что ведет себя, как собственный отец, но ничего не мог с этим поделать, потому что это было сильнее его воли.

Сын поднялся, и зелень в глазах погасла, сменяясь прохладным голубым.

– Прости, Светоч.

– Не у меня…

– Таэре́н, он не хотел…

– Ему не пять и не пятьдесят. Он уже не дитя. Он скоро получит свой клинок и должен соизмерять силу, пусть даже это сила объятий.

– Мама… Прости…

– Таэре́н!

– Я… – теперь он сам причинил ей боль. – Прости и меня, свет мой. Я позову Хиланлена. Сын…

– Тьейш, пусть он останется.

Ее глаза блестели, но это были не слезы. Жар. Сильный. И уже сильнее, чем вчера. И сильнее, чем был, когда он только вошел.

– Пусть останется, – согласился он.

– Спасибо, отец.

Таэре́н склонился, прижал хрупкие пальчики к своей щеке, коснулся губами.

– Я скоро, свет мой.

* * *

Ка́йтвиен только вернулся. Лошадь бросил у ворот, а доспех в караульной и едва не бегом помчался в Тиэ́н. Направляясь к покоям Светоча, он глянул по сторонам и, оттянув край поддоспешника и воротник рубашки, принюхался, не пахнет ли от него чем-нибудь подозрительным. Вроде не пахло, но за время в дороге мог и привыкнуть. Он должен был успеть к началу еженедельного собрания глав домов, потому не заходил к себе и не воспользовался удобствами в гостевых покоях башни. Получается, что зря, поскольку собрание закончилось много раньше.

Дверь распахнулась рывком, а потом стремительный серебристоволосый вихрь промчался мимо него к лестнице, обдав смесью обиды и отчаяния.

– ан’ха́лте, Свет и Явь, – проговорил тот, к кому Ка́йтвиен и направлялся.

– Долгого дня, Светоч. Тебе ли, Владыка, приветствовать меня первым? Позволь преклонить колено…

– Кай… Довольно.

– Все плохо, – сказал тен’Ша́йти, и Таэре́н кивнул.

Приблизившись, Ка́йтвиен все же не удержался от регламентированного правилами поклона. Светоч дернул пальцами, будто собирался отвесить другу детства шутливый щелчок по уху, и не стал. Куда уж красноречивее…

– Поговоришь с моим сыном? – попросил Владыка немного отстраненно, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Ты сам должен с ним говорить.

– Не сейчас. Сейчас я должен быть с ней, ты не понимаешь всего.

– Мне достаточно и малого. Я поговорю. И знаешь, из меня не самый достойный воспитатель, может передумаешь?

Таэре́н качнул головой.

– После Ллориен и сына ты мне ближе всех, мы менялись кровью, ты мне практически как брат, кому еще я могу доверить самое дорогое?

– Своему отцу?

– Только после тебя.

– Я бы хотел поздороваться…

– Там Хила́нлен. Потом, Кай. – Таэре́н снова обратился внутрь себя, и холодный голубой в его глазах раскололо ярко-зеленым, колючим, острым, а Ка́йтвиену показалось на миг, что бледно-золотые, почти белые волосы Владыки припорошило пеплом. – Поговори с Хаэ́львиеном.

Дверь в личные покои Светоча закрылась, в коридоре стало темнее, и сферы света в чашах держателей сделались ярче.

– Ваша воля, Владыка, – произнес Кай, подумал, что выдержит в несвежей рубашке еще полчаса, и отправился разговаривать.

Тиэнле́ не изменил себе, в минуты душевных тревог он всегда бежал к древнему вязу, что было нетипично для элфие́ с водным даром. Помнится, Таэре́на всегда можно было отыскать в одном из фонтанов. Именно «в». Либо ногами, либо руками в воде. И они с Ривелли́ром все время спорили, в каком именно фонтане приятеля отыщут – парк Э́йсти Тиэ́н был довольно велик. А Хаэ́львиен нес обиды вязу.

– Я все хотел спросить, почему здесь? – Ка́йтвиен прошелся вокруг потрескавшегося ствола. Девять шагов и полшага. Сверху свешивался кончик серебристой косы. Тиэнле́ со сложенными под подбородком руками лежал животом на толстой нижней ветке.

– Меня ата’маа́ли То́миллен сюда как-то привел. Вот и хожу.

Ка́йтвиен избавился от поддоспешника и меча, подпрыгнул. Уцепившись за ветку, бросил тело вперед и вверх, кувыркнулся, упал животом на теплую кору, перекинул ногу и уселся.

– Разве ан’ха́лте подобает лазать по деревьям?