Мара Вересень – Крылья пепла (страница 13)
. . .
Тетка Фарик была подслеповата, потому ей одинаково было, какие уши у арендатора, лишь бы гроши за комнату в срок платили. И не шумели. Про шум она Стеше раз двадцать напомнила, пока к комнатке вела. Узкая, собачья конура и та просторнее, но тут была койка, у койки косоватый табурет, лампа – почти прогоревшая свеча с вогнутым зеркалом, еще один табурет с тазом для умывания и кувшин с водой в углу. Вот и все удобства. За прочим следовало бегать во двор.
Хозяйка с масляным светцом ушла и дверь закрылась, комната утонула в густом сумраке. Стеша села на койку и потянулась к лампе.
– Имеют они власть, и нет у них сердца, – шепнула она свечному огарку, коснулась пальцем черной нити, и на ее краю сначала затлело, а затем вспыхнуло вытянутой оранжевой каплей проклятое пламя.
Глава 3
После ухода из приюта прошло много. Не понятно, что ее в Лло́тине держало. Однообразные дни тянулись, складывались в годы, комнаты в доходных домах сменяли друг друга и то, чем она на еду и эти комнаты зарабатывала тоже. Но этой весной было особенно невыносимо. В эту неделю.
Придя к себе, она и по привычке затеплив свечу, вместо того чтобы перекусить, Стеша вытащила из-под матраса папку. Ту самую, из приюта, и точно так же, как в тот вечер поразилась, насколько она тонкая. Столько лет, а всего пара бумажек. Вот копия на эльфийском. Ничего не разобрать. Вроде литеры почти те же, а слова совсем не те. Она в который раз попробовала почитать, как будто это был общий. Хватило всего на пару строк – звучало ужасно. Да и толку… Только воздух сотрясать.
Еще одна метрика, которую в приюте составили, там все и так известно. Тэшха́л тен’Тере́н (дурацкое имя, будто птица чирикнула), дева, волос серый, глаз серый. Место рождения Новый Ведере, год рождения от Сошествия … (затертое пятно). Сания и тут начудила. Вообще стерла все. А на элфинри́ не разберешь, где литеры, а где знаки чисел. Так что Стеша, если уж совсем честной быть, и сама толком не знала, сколько ей лет. Примерно только. По наставнице тен’Газси считала сначала, потом перестала, потом решила, что раз не понятно – пусть будет первый год от Сошествия, начало. А значит ей сейчас… много. Не по-людски. Но она и не человек, отродье.
Самый важный документ – самый истрепанный, потому что бумага, на котором он писался, была дрянная и времени не выдержала, поддалась. В ней значилось, что у нее, у Стеши был дальний родственник, и он вполне себе еще может быть жив, если он такой же как она.
Там было имя – То́ма тен’Лойц. Вполне себе человеческое, но это ни о чем не говорит. А еще адрес в Ведере. Светлом Ведере, пропахшем морем и солнцем, поющем голосами чаек и расщелинами в серых, выгоревших скалах, прекрасном возрожденном Ведере, стоящем на мраморных, кипенно-белых костях своего предшественника, упокоившегося в теплой лазури. В далеком Ведере, где она была ребенком, где у нее еще была надежда на то, прожженое в гневе платье и темные пропалины на изумрудной траве, когда бежишь и восторг забивает горло – просто странное природное явление, шутка Хранителей.
Оттерла бесполезные слезы и пересчитала наличность. Откладывала она давно, но все равно было мало, только-только, а еще еды в дорогу купить нужно будет и к кому-нибудь на телегу проситься – тоже деньги, помимо того, что за место в обозе платить придется. Если бы не сегодняшний сребник от этого пьяного придурка…
Узнала она его сразу. Он не изменился почти. Те же наглые глаза, волосы, нарочно убранные так, чтоб уши торчали, цветастые, как у уличной танцовщицы шмотки, те же мечи, тот же пояс. И кейта́ра. Раньше кейта́ры не было.
Наемники-эльфы в основном у Фре́дека останавливались и все самые свежие новости об купеческих обозах были там. Но Стеша не за этим у корчмы была. Примерно раз в неделю служанка за пару грошей отдавала ей забытые или брошенные постояльцами вещи. Что-то чинилось и относилось старьевщику, что-то оставалось в приюте. Обычно она не задерживалась, но услышала и увидела этого, и ноги к полу прикипели от того, что он пел и как.
Не дослушала, не хватило сил, почувствовала, как проклятый дар наружу полез, и сбежала в серую сырость, а потом сама не поняла, как круг сделала и снова к таверне вернулась, с заднего двора только, а он на крыльце стоял. Посмотрел, и она, как дура, за забор присела. Встала потом, а этот Фредеку крыльцо сломал. И так и остался на земле лежать, бормотал себе что-то под нос.
Был он не так и пьян, как она сразу подумала. Какой навий дернул ее побирушку изображать и руку тянуть за подаянием, она понять не могла, а Эйт или Ве́йне, как его Фредек называл, возьми и дай. Только потом руки потянул. Для того спрашивал сколько ей лет? Почти что порядочный. Другие и не спрашивают, сразу лапать лезут.
– Урод, – буркнула она. Стало обидно, и сребник карман жег. Как можно одновременно
Но все одно к одному. Новости про обоз в Ведере и этот Эйт, тоже вроде как из Ведере нитка. А потом еще Сания с ее откровениями вспомнилась. И стало понятно, что здесь в Лло́тине ей нет больше места. Что пора оставить память о Ллокайте и не рвать душу, а вернуться туда, где эта душа была целой. Может еще не поздно будет починить. Швы останутся, но хоть без прорех, в которые задувает.
Утро выдалось странное. Она так переживала, что ничего не выйдет, что, когда вышло, долго не верила. Встала до рассвета, собралась, оставила на кровати плату за комнату и ушла к Торговым воротам, за которыми собирался обоз. Ночью снова был тот сон, про сад и живые, светящиеся в сумерках статуи для мертвых, но вопреки обыкновению он не оставил горечи, хоть внутри и болело. Это все песни придурка Эйта.
Очень быстро столковалась что с обозничим, что с одним из попутных за место на телеге. Дядька Тхим, как он просил его называть, ехал до самого Ведере к брату и подумывал остаться там совсем, потому что он вообще-то рыбак, а тут уже и ловить негде, обмелело и рыбы нет. И жены нет. Так чего ему теперь одному?
Стеша кивала, потому что денег он взял очень мало, лошадке на морковки. Так что после расчета с обозничим у нее даже осталось немного. И она с удовольствием послушает про родню и худородную реку в качестве платы за право посидеть на мешках и тюках с нехитрым скарбом.
Первая ночь прошла беспокойно. Весь день она нервничала и ругала себя, и пластом пролежала на телеге. А все из-за того, что Эйт тоже здесь был. Наглый, самоуверенный и… красивый. Смотрела… Все смотрели, даже грузная пожилая тетка Кси́ни. Плевалась, ругалась гнусью, а сама потом зырк, и взгляд с поволокой. Там и без Эйта было на кого смотреть, в наемниках всегда почти одни смески, просто Ве́йне хвост обоза охранял и был к ним ближе всего.
Дни тянулись и заняться оказалось больше нечем, кроме как по сторонам глазеть. Вот работа у некоторых, знай, лежи днями и на кейта́ре бренчи. Стеша кейта́ру слышала отовсюду. Невозможные эти звуки пробивались через разговоры и скрип повозок, даже натянутое на голову покрывало не спасало, стоило наемнику по струнам провести. Будто он у нее на нервах играл.
Если бы не эти нервы, не пошла бы она к костру подглядывать. Слушать. Немножко завидовать, как темноволосая наемница, высокая и стройная, без стеснения касается его рук, улыбается и смотрит так, как только на дорогое смотрят. И слушает, словно ей одной поют, но это было совсем не так. Стеша странным образом понимала, что Ве́йне пел для себя. И еще для кого-то далекого. Можно было даже помечтать, что для нее.
– Когда зацветет терновник,
Ты выйдешь ко мне босая…
Щекам становилось жарко и упрямый дар колол пальцы.
. . .
В то утро Тхим ее разбудил. Стеша оставалась ночевать на телеге, ей не было холодно. А дядька к костру спать ходил.
– Косу убери, заметят, – сказал он, нахмурился, помолчал, отвернулся, достал щетку и стал лошадку свою обихаживать, пока не выехали. – Я ваших всегда узна́ю. Жена у меня такая была. Светленькая, но не как ты, как пшеница, улыбалась тепло.
– Что с ней стало? – Стеша переплела косу под накидкой, барашком свернула и под платок убрала.
Тхим закончил с лошадью, полез на передок и как раз тронулись.
– Нету. К Единому ушла. У нас детей не было, и она все себя винила. А потом ее ссильничали, и она понесла. Как поняла, что дитя ждет – сама не своя стала. Утешал как мог, говорил, пусть, наш будет. А она в сарай и на вожжи. Так что косу прячь. Я всем еще в первый день сказал, что ты сродственница моя. И на наемников нечего глазеть, дурные они. К ночи ласковые, а утром уйдет и не обернется.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.