Мара Вересень – Крылья пепла (страница 12)
– Ну, раз тиэнле́ лазает…
Хаэ́львиен несмело улыбнулся и тут же снова сделался безразличным. Маска отстраненного спокойствия. Только глаза, в которых плескало таким же колючим зеленым, как у Светоча, не поддались усилиям.
– Мы с вашим отцом и Ривелли́ром тоже лазали сюда. Ривелли́р тен’Талле́…
– Отец рассказывал мне о мастерах меча. И о нем тоже. И о том, что он погиб в землях тинтае́, защищая его и маму. – Хаэ́львиен отвел взгляд и помолчал. Кай терпеливо ждал, пока воспитанник решится произнести то, что причиняет ему боль.
– Почему он не позволяет мне быть с ней дольше? Она болеет снова, как раньше, только чаще и тяжелее. Я хочу быть рядом.
– Он тоже. Он не может иначе, это больше, чем все чувства разом.
– Я читал про Разделенный свет, я видел, я… слышал, как они
Глава 2
Поднимаясь в кабинет директрисы Стеша и понятия не имела, что выйдет оттуда другим человеком… другим не-человеком. Думала, в очередной раз придется торговаться и во что обойдется исправление одной из цифр в дате рождения в приютской учетной книге. Но все оказалось куда непонятнее. Проще было бы деньгами, которых нет, откупиться.
Директрисе было около тридцати, когда ее назначили управлять приютом, а Стеше пятнадцать, теперь директрисе за семьдесят, а Стеше семнадцать, по бумагам. И с виду. Так иногда бывает у смесков. Отродье, эльфья гнусь, длинноухая – это были самые приличные из прозваний, которые она слышала. Неприличных тоже хватало. Приютское воспитание рано избавляет от иллюзий, особенно если старшая кровь видна невооруженным глазом.
Проблемы доставляли не только острые уши. Ушами никого не удивишь, у каждого третьего в Лло́тине такие. А вот волосы… Темное тяжелое серебро приходилось прятать под платком до прядки. Если в хмарь или в сумерки их еще можно было спутать с седыми, то на свету – ни за что.
С директрисой у Стеши была взаимовыгодная дружба. Еще с пожара в Новом Ведере, когда они обе оказались ни с чем. Стеше особенно нечего было терять, кроме любимых мест, а младшая наставница Са́ния тен’Га́зси, одинаково тепло относившаяся что к человеческим детям, что к смескам, помимо работы еще и красоты лишилась. Обожглась сильно. И с того времени тоже носила платок, а оставшиеся волосы стригла коротко. Она и Стешу сначала коротко стригла, но упрямые патлы отрастали с невероятной скоростью почти до пояса и только потом переставали.
– Послезавтра приедет новый управляющий, – сказала Сания, сунула под платок писало и почесала саднящую голову.
– Сними. Чего я там не видела? – отозвалась Стеша и подала пример, распутывая платок, все равно растрепалась вся и косу переплетать.
Сняла пальто и пуговицы на платье расстегнула. В кабинете было душно от жаровни. Сания мерзла и даже летом носила толстые чулки и шерстяную шаль, а в промозглое межсезонье и подавно.
– Новый приедет, говорю, – повторила женщина и полезла в ящик стола. – Первым делом станет текущие расходы сверять и прочие бумаги. Въедливый, бывший инспектор, так что вот. Не было тебя тут.
– Долго не было?
– Никогда.
– А кто был?
– Потом почитаешь, если выйдет. – Подсунула перетянутую бечевкой папку. – Копия с метрики по-эльфийски, а я по-вашему не понимаю.
– Я «по-нашему» тоже не понимаю, – отозвалась девушка.
Сания подначивала почти беззлобно, Стеша и раньше на нее не обижалась, а теперь и подавно. Да и за что было? Только куда теперь?..
– К тетке Фари́к иди, она комнату сдаст. Она всем сдает. Заработала сегодня что-нибудь?
– Ерунда.
– Ну раз ерунда, то себе оставь. И не приходи больше. Устала я от тебя. Тяжко мне на тебя смотреть, тебя время обтекает, а по мне кувалдой бьет. Прощай. – И к окну отвернулась.
– Прощай, – сказала Стеша ей в ровную несмотря на годы спину, забрала папку, оделась не спеша, аккуратно волосы под платок убрала и так бы и ушла, аккуратно дверь прикрыв, только Сания не была бы Санией, не оставь она за собой последнее слово.
– Я про тебя знаю. – проскрипела тен’Га́зси, пялясь в темное окно. – В «Спокойном светлом» после пожара только у тебя ожогов не было. Потом – были, а сразу, как Ба́рна тебя вытащил – нет. И Лу́каш погиб от твоей беды. Не от своей.
– Поборникам сдашь?
– До сих пор же не сдала. Тебе с этим жить.
– Я и живу. Долго.
– В том и смысл.
Стеша дверь прикрыла аккуратно, как и собиралась, хотя душу на части рвало.
Спустилась вниз, в каморку, где жила. У всех старших были отдельные комнатки. В последний год перед выпуском никто не учился. Искали работу и большую часть жалования отдавали приюту. Так было заведено. Многие и раньше работать начинали. Стеша не раз уйти думала, но… привыкла, да и мерзавку Санию бросать не хотелось.
Старая стерва… Не могла промолчать? Столько лет молчала.
Лу́каш или, вернее, Лло́кайт, как его родитель окрестил перед тем, как в приют сдать, тоже был из Ведере. И был он в приюте, куда Стешу с Санией и еще с несколькими воспитанниками и наставниками сначала определили, единственный остроухий. Потому, наверное, они и сдружились. Потом перебрались в Лло́тин. Втроем.
В тот год Стеше семнадцать было. На самом деле семнадцать и выглядела она ребенком. Впрочем, Лукаш не слишком ее в росте обгонял и по годам тоже. И дрался все время. Заживало на нем быстро, как на бродячей собаке. Он как-то Стеше показывал специально. Рассадил руку, и они оба смотрели, как медленно-медленно сползается смуглая, чайного цвета кожа. Стешина была светлая, но быстро загорала, и тогда Лукаш переставал дразнить ее зэфирэ́ – такая восточная сладость, белый, приторно сладкий пористый шарик на шпажке.
В парке, в заросшем углу у пруда, куда старый садовник не добредал, у них был шалаш и детские тайны. И туда Лукаш прятаться сбегал или отлеживаться, если особенно сильно доставалось.
– Ты совсем идиот? Зачем полез? – отчитывала она его, и кривовато штопала разодранный рукав кое-как прополосканной тут же в пруду рубашки. В разогретой на солнце, чуть попахивающей воде кровь не отошла, но рубашка и так вся в пятнах была и разводах, лишних никто и не заметит.
– Они опять гнусности про нас говорили, – хлюпая разбитым носом гундосил Лукаш. Сидел, ссутулив острые плечи и голову запрокинув. Рвано обстриженные темные волосы прилипли к влажноватой спине и торчащим угловатым лопаткам. От его тела пахло кровью и чем-то пряным, похожим на гвоздику, Стеше сделалось неловко видеть его впалый, шевелящийся в такт дыханию живот.
– Ну и пусть, – буркнула она, утыкаясь в рукоделие. – Все равно будут говорить. Так что проще сделать вид, что было, чем доказывать, что не было. Только не говори, что было. А то они сами полезут морду бить.
– Да почему?
– Потому что у тебя, отродья, было, а у них, чистой крови – нет.
Стеша швырнула в приятеля рубашкой, подобрала с земли камешек и выщелкнула в воду. За ним еще один. Она давно приноровилась пускать на дно обиды и сомнения, цепляя их к камешкам, еще в Ве́дере. Лучше всего обиды тонули на Мраморном берегу. Может потому, что там и так камней было не счесть? А еще она там эльфа видела. Настоящего. Красивого, с голым задом и двумя мечами. Но не зад и не мечи ее впечатлили, а то, что вокруг него ветер пел. Лукаш рассказал как-то, что видел эльфа, который с мечами танцует, она и бегала.
– Смотри, что покажу.
Кровь из носа течь уже перестала и синяк под глазом из синего становился желтым. На узкой ладони Ллокайта лежал странный камень, граненый, как в кольцах, но тусклый и невзрачный совсем. Серый.
– И что? Ерундовина.
– Не ерундовина, накопитель это. Пустой только. Он давно у меня, я думал, вдруг смогу… Ты только молчи.
– Ха, смешно, кому, интересно, я скажу?
Лукаш пожал плечами и сунул камень ей в руки.
– На, дарю.
– На кой навий он мне сдался?
– Попробуй сама.
– Ага, счас, нашел дуру.
Но она попробовала, когда никого не было. Она точно знала, что сможет. Камень налился злым кусучим волшебством очень быстро, а сила все бежала и Стеша, испугавшись, выкинула его в пруд, к прочим обидным камням. Потом была засуха, пруд обмелел, обнажив берега, и Лукаш камень нашел. Только ей не сказал.
А спустя неделю на площади прилюдно казнили огнепоклонника, порченого тьмой Янэ. Казнили страшно и долго. Огнем и железом. А Стеша тряслась на чердаке доходного дома, выходящем круглым окном на площадь, и глотала трусливые слезы. Смотреть она не могла, только слушала. Криков и воя толпы было достаточно. И жреца Единого, завывающего с помоста, заглушающего своим визгливым голосом и жертву, и толпу.
– Люди искали смерти, но не нашли ее; пожелали умереть, но смерть убежала от них. И тогда сами они стали сеять смерть. И нет у них сердца, ибо темный огонь пожрал их души. И имеют они власть затворить небо, чтобы не шел дождь на землю. И имеют они власть затворить воду, чтобы иссохло растущее на земле. И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих. И нет им места в чертогах Его, ибо отверг Он скверну и нам велел отвергать. И буде казнен железом и пламенем тот, кто от пламени и железа рожден…