Мара Вересень – Крылья пепла (страница 10)
Ве́йне продрался сквозь кусты, проскользнул в щель между валунами и затаился.
Позади был неглубокий овражек. Даже не овражек – длинная ямина, на склоне еще снег лежал, обычный, подтаявший и ноздреватый, с коркой наста. Эйт прислушался. Твари не ходят поодиночке, только по двое. Может, повезло и напарник этого настырного, что увязался следом и распался пеплом под ударом скаира, еще не добрел или замер на дороге, встряв в луже с заговоренной водой?
Не дождавшись новой жертвы меч из темного металла вернулся в ножны. Сегодня Эйт снова нарушил обещание. Скаир должен был увидеть свет только для того, чтобы лишить жизни одно единственное существо в мире, и это не пепельники, хотя тварей и существами сложно назвать – осколки душ, эхо живого, обретшее столь странную форму.
Двинулся по краю ямы, к дороге. Скааш тоже убрал. Деревья росли густо и от меча толку было мало. Достанет и ножей. Если вдруг.
Сначала его подвели ветки упавшего дерева, присыпанные лиственным опадом. Он встрял ногой и оказалось, что там, под ветками, уже склон. Потерял равновесие, вторая нога поехала по прошлогодней прели. Тонкий осиновый ствол, за который он схватился, выгнулся дугой, с трудом удерживая тело от падения и удержал бы, если бы веса резко не прибыло.
Кусты затрещали, и в Ве́йне, почти уже выбравшегося на твердое, камнем врезался перепуганный ком и столкнул вниз. Руки он сомкнул машинально, как на салазках, проехался по склону на спине вниз головой, попутно пересчитав лопатками кочки и забив мусором перевязь, уцепился пяткой за корень, и все прекратилось. Очень вовремя. До скопившейся на дне ямы лужи с талой водой осталось всего ничего. За шиворотом и в волосах было полно листьев, в руках попискивающим птенцом шебуршалась нежданная добыча.
Ве́йне разжал руки, приподнял голову, чтоб рассмотреть, что на него свалилось…
– О! Тан хаш23[1]!
Дернувшаяся мелочь подбила головой подбородок, и Эйтов затылок встретился с чем-то твердым и неласковым.
Добыча сиганула в сторону, Ве́йне извернулся на бок, подбирая ноги, вскочил и цапнул за мотнувшийся вверх по склону край пальто. Его отблагодарили брызнувшими из-под пробуксовавших ног землей и листьями вперемешку со снегом прямо в глаза, Эйт отшатнулся, но пойманное не только не выпустил, но и повыше умудрился перехватить.
От рывка на себя опять оступился, опрокинулся на спину, сполз ниже и таки угодил в лужу. Хорошо хоть ногами. Ему двинули по голени. Эйт рыкнул, перекатился и попытался цапнуть брыкающуюся заразу за шиворот. В край ладони вонзились зубы.
– Все! Хватит! – рявкнул Эйт, зажимая поганцу? поганке? рот той самой прокушенной (до крови!), пропоротой с утра ножом, едва поджившей и заново ссаженной сначала о рукоять скаира, а потом о дерево невезучей ладонью. Другой рукой поперек туловища схватил и ногой ноги прижал.
Обездвиженный… Нет, определенно, девчонка. Сейчас Ве́йне понял это очень отчетливо, вот прямо рукой и понял. Обездвиженная девчонка замерла, только сопела возмущенным ежом. Сердцем стучала так, что и через одежду, и, по ощущениям под рукой, весьма недурную грудь, этот стук слышался, а от спины в ребра Эйта эхом отдавался.
– Успокоилась?
В ладонь утвердительно помычали, подумали и ругнулись, не понятно чем, но интонация была соответствующая. Ве́йне хохотнул и разжал захват. Девчонка скатилась с него, на четырех отползла, села. Растрепавшиеся невнятно-серые волосы, то ли грязные, то ли седые, свисали бахромой из-под сбившегося платка, скрывая лицо, и Ве́йне видел только узкий упрямый подбородок и обветренные губы.
– И откуда ты, птаха, такая взялась?
– Оттуда, откуда и ты, – отозвался настороженный голос. – И с чего вдруг птаха?
– Это же ты на меня налетела перепуганным птенцом, обниматься бросилась, и даже не познакомившись, на спину уложила, – ухмыляясь, проговорил Эйт, сдирая перевязь и стряхивая налипший сор. Без плаща было зябко, куртка подмокла, сапоги вообще почти насквозь, особенно правый, а еще Ве́йне точно слышал этот голос.
– А мы знакомы, – выдала птаха, приподняла руку с острой косточкой на запястье, волосы с лица убрала, и на Эйта глянули серые глазищи.
– Отродье! – окончательно уверился Ве́йне.
– Плохая компания! – поддразнила она.
– Какой бездны ты с ними потащилась? С обозом?
– Не твое дело.
– Ну, раз не мое…
Эйт вытряс листья из головы, водрузил мечи на место, прошелся пальцами по поясу, проверяя, не растерял ли добро во время возни, выбрался из овражка и пошел обратно к дороге.
С неба больше не падало и по нервам дергать перестало. И голосов было не слышно. Значит, все закончилось.
Птаха выбралась следом и, топоча и хрустя ветками, будто была весом с матерого кабана, пристроилась в паре метров позади. Эйт не оборачивался. Идет и идет. Не его дело.
Часть 2. Пташка
Пошедший на обучение вредной мудрости к волхвам, колдунам или чародеям пусть будет наказан как преднамеренный убийца.24[1]
И явилось в небе великое знамение: жена, облеченная в свет, и муж, объятый тьмой. И пали на землю. И возрыдали пред ними все племена земные
Глава 1
Лло́риен стояла у окна, прикрыв глаза, и краешки ресниц были будто присыпаны сверкающей пылью. Кожа, подсвеченная теплым светом, казалась почти прозрачной. На виске – две тонкие голубоватые жилки, и Таэре́н до немеющих пальцев хотел сейчас прикоснуться к ним губами. Волосы – тяжелое темное золото – прятали хрупкие плечи, стекали по узкой спине под бледно-розовым шелком кетлу́. Две маленькие ладошки скользили по округлому животу. Она улыбалась. Она пела. Тому, кто уже жил внутри. И тому, кто только вошел, и ждал, немея руками, не смея дышать, не решаясь пошевелиться. Так и замер на пороге комнаты. Как раньше, когда только учился понимать свое чувство, когда понял и когда заслужил. Каждый новый день – рядом.
– Тьейш…
Им давно не было нужды тратить слова, но они все равно говорили, ведь голос света – такое же тепло, как и сам свет.
– Он шевельнулся! Иди сюда! Ну же!
Несколько шагов и вот уже перстни путаются в золоте волос, пальцы гладят бархатистую шею и выступающие позвонки. Они прячутся под кетлу́, но он знает, где их искать, пока губы касаются просвечивающих сквозь кожу жилок на виске. И хочется больше.
– Свет мой, зачем ты встала?
Он бережно прижал к себе свое сердце и накрыл ее маленькие руки своими, зная, что сверкающая изумрудно золотая лоза бежит вверх по тонким запястьям. Оторваться от кожи на виске не было никаких сил и от розовеющего от его желаний ушка, и от теплой впадинки между шеей и плечом, а пальцы уже вновь искали косточки позвонков под шелком. Ее пушистые, золотящиеся от бьющего в окно солнца ресницы вздрагивали… Теплый свет, один на двоих.
– Таэре́н…
– М-м-м? – он прижался лбом к макушке и с наслаждением вдохнул горьковатый полынный запах, окончательно высвобождая свои чувства и желания и мысли о чувствах и желаниях из плена.
– Сейчас сюда войдет твой сын…
– И что?
– Он увидит.
– Свет мой, это дворец, неужели ты думаешь, что он до сих пор ничего не видел? Он уже не так мал и должен понимать разницу между физическим влечением и любовью, – прохладные пальцы скользнули с затылка под подбородок, приподнимая изящную головку жены. Несколько мгновений он полюбовался на вьющийся по прозрачной коже узор, на приоткрытый в ожидании поцелуя ротик, поймал родное дыхание, и накрыл ее губы своими. Подразнил, отпустил и снова поцеловал, пока она не ответила и не потянулась сама.
– Это любовь, Владыка? Только любовь?
– Она самая, свет мой, – бессовестно соврал Таэре́н и улыбнулся, глядя в серые озера глаз, наливающиеся золотом по краю, зная, что его собственные сейчас похожи на два ярких изумруда.
– И ни капельки влечения?
– Разве что самую малость… Я скучал.
– Мы расстались только утром и…
– И это было невыносимо давно, – он снова поймал ее губы.
– И ты был занят.
– Они меня утомили. Смотреть на постные мины такая мука… И они бесконечно недовольны и бесконечно что-то требуют, будто у меня в кармане все то, что они хотят, а я не желаю делиться. Отец не мог придумать худшего наказания, чем усадить меня на Престол Света.
– Светочу не полагается ныть.
– Я не ною, я сетую на мировую несправедливость.
– Разве это не одно и тоже?
– Вовсе нет, и только ты мне можешь помочь. Позволь, я провожу тебя обратно к ложу и там подробно тебе расскажу, как можно меня утешить.
– А если не позволю?
– Тогда я тебя отнесу.
– Нас…
– Конечно, свет мой, вас, – согласился Светоч, подхватывая почти невесомое тело жены на руки. – Тебя и наше дитя, которое посидит тихонько и не будет пинать, отца в грудь и вообще не будет пинаться, пока его мама…
Дальше он не говорил, было достаточно мыслей и образов, и розовеющих щек и ушек. Лло́риен до сих пор, хотя уже почти не была человеком, легко заливалась румянцем, что приводило Таэре́на в восторг. И снова хотелось ее целовать. Всю, от золотисто-рыжей макушки до круглых пяточек.
Он устроил ее на подушках, сел рядом, обнял, прижал головку любимой к груди и перебирал пальцами в волосах, наблюдая, как блики играют огнем в волнистых прядях. Раньше, давно, они пушились, а теперь были гладкие, как шелк. И давно нет веснушек и родимых пятнышек, но это все равно его теплый свет. Снова коснулся виска губами, накрыл своими пальцами ее маленькие почти детские кисти, сложенные поверх живота.