Манна Небесная – Ветер перемен, или Последняя княжна (страница 2)
Но даже в эти счастливые дни тень будущего уже витала над ней. Она знала: её жизнь расписана наперёд — учёба, дебют на балу, свадьба с Эдвардом. И хотя эта перспектива не пугала её, иногда сердце сжималось от мысли: а вдруг настоящая жизнь пройдёт мимо? Вдруг за всеми этими правилами и традициями она так и не узнает настоящей любви?
Лиза часто думала об Эдварде. Что он сейчас делает? Читает ли те же книги? Вспоминает ли о ней? Она представляла его взрослым мужчиной — таким же благородным и красивым, как на портрете. Ей хотелось верить, что их союз будет не просто династическим расчётом, а настоящим союзом душ.
Вечерами перед сном она молилась о том, чтобы судьба была к ней милостива, чтобы родители были здоровы, а мечта о счастье с Эдвардом сбылась.
Но пока за окнами дворца светили фонари Петербурга, а в камине потрескивали дрова, Елизавета засыпала с улыбкой на губах — ведь завтра будет новый день, полный света, музыки и надежд.
Глава 2
***
Лето тысяча девятьсот двенадцатого года навсегда отпечаталось в памяти Елизаветы как время, когда её детская мечта впервые обрела живые черты. Это было лето, когда Петербург плавился от небывалой жары, и даже величественный Юсуповский дворец на Мойке не мог укрыть от зноя, хотя в его залах всегда пахло прохладой мрамора. Воздух дрожал над рекой, и казалось, что даже купола соборов потускнели под палящим солнцем. Но внутри дворца жизнь текла своим чередом — чинная, размеренная, полная ритуалов, которые Елизавета знала так же хорошо, как узоры на паркете.
В ту пору город гудел, словно растревоженный улей. Ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое июля принесла не облегчение, а беду — пожар, какого не помнили старожилы. Елизавета проснулась от запаха гари и треска, доносившегося с Невы. Она подбежала к окну своей спальни, выходившему на реку, и прижалась лбом к прохладному стеклу. Вдали, над Петровским островом, небо было багровым, как свежая рана. Огонь уничтожил изысканный Петровский дворец, творение Ринальди, и множество построек на острове. Ей казалось, что это не просто горят баржи с сеном и склады — это сгорает её прежняя, беззаботная жизнь. Она видела, как по воде плывут горящие клочья сена, как вспыхивает нефть, разлитая по волнам, превращая реку в огненную дорогу в ад.
— Лиза! Немедленно отойди от окна! — голос матери был резким и непривычно строгим. Княгиня Анна вошла в комнату неслышно, но твёрдо. — Это зрелище не для юных глаз.
— Но маменька... там же всё горит! — прошептала Елизавета, не в силах оторвать взгляд от зарева. В её детском воображении пожар был живым существом — огромным драконом, пожирающим историю.
— Горят постройки. Камень не горит так просто. Но страх — вот что сжигает души быстрее любого пламени. Запомни это, ma chérie. В этом мире мы должны быть крепче камня.
Княгиня обняла дочь за плечи и увела от окна. Елизавета чувствовала, как дрожит рука матери. В тот миг она поняла: даже самые крепкие стены не вечны. И страх перед будущим — это то, что объединяет и царей, и слуг.
Именно в эти дни, когда город ещё не оправился от потрясения, а запах гари всё ещё витал над Невой, в Петербург прибыл герцог Эдвард Эшворт.
Для Елизаветы, которой едва исполнилось двенадцать, это было событие из разряда сказок. Она знала о нём всё: что он старше на четыре года (целая вечность!), что он учится в Итоне (самое знаменитое учебное заведение Англии!), что его отец — человек строгих правил, а мать — известная покровительница искусств. Но портреты и рассказы не могли подготовить её к встрече с живым человеком.
Дворец преобразился. Слуги в парадных ливреях сновали по анфиладам с такой скоростью, что их ноги почти не касались паркета; в большой столовой сервировали стол на двадцать персон (каждая вилка должна была лежать строго под своим углом!), а в музыкальном зале настраивали рояль так долго и мучительно, что у Елизаветы заныли зубы.
Её гувернантка, мадемуазель Дюбуа, была неумолима.— Княжна! Вы вертитесь! Ваша осанка! Ваша причёска! Вы похожи на взъерошенного воробья!
— Я не могу сидеть смирно! У меня сердце сейчас выпрыгнет!
— Сердце должно быть здесь! — француженка резко хлопнула ладонью по корсету воспитанницы. — И оно должно биться ровно. Англичане ценят сдержанность превыше всего.
Елизавета лишь тяжело вздохнула. Сдержанность была последним качеством, которым она могла похвастаться в тот вечер.
Когда Эдвард вошёл в гостиную, Елизавета замерла. Он был совсем не похож на тот портрет, что висел в её комнате. Живой юноша оказался гораздо выше и стройнее, с чуть растрёпанными светлыми волосами и внимательным взглядом серых глаз. В его манерах не было ни английской чопорности, которой она так боялась, ни высокомерия — лишь спокойная уверенность и лёгкая улыбка, которая сразу располагала к себе.
Их представили друг другу. Эдвард поклонился, и в его взгляде читался живой интерес.
— Я слышал о вас столько удивительного, принцесса, — сказал он по-английски. — Ваши родители говорят, что вы обожаете стихи и превосходно ездите верхом.
Щёки Елизаветы вспыхнули румянцем, но она тут же нашлась с ответом. Её английский был столь же безупречен, как и у гостя:
— А мне рассказывали, что вы — мастер крикета и цитируете Байрона с любого места.
Её английский был столь же безупречен - спасибо бесконечным урокам с мистером Джонсоном, но в нём слышался лёгкий акцент — мягкость русской речи придавала словам особое очарование.
Эдвард удивлённо приподнял бровь. Он явно не ожидал такого ответа от «маленькой русской принцессы».
— Ого! Вы меня поймали! Байрона я знаю... выборочно. Некоторые строфы даются легче других.
Он рассмеялся — искренне, без тени снисходительности или покровительственного тона старших. Этот смех сразу разрушил стену неловкости между ними. В нём не было фальши.
В тот вечер они оказались за одним столом по воле случая или хитрости княгини Анны. Разговор потёк легко и непринуждённо.
— Значит ли это, что вы тоже пишете стихи? — спросил Эдвард, накладывая себе спаржу с серебряного блюда.
— Пишу? О нет! Я их читаю до тех пор, пока они не начинают сниться мне по ночам. Месье Джонсон говорит, что у меня живое воображение, но это вежливый способ сказать «слишком много фантазий».
Эдвард снова улыбнулся:— Фантазии — это не порок. Без них мир был бы серым.
***
Стол в большой столовой был накрыт белоснежной скатертью из ирландского льна, на которой сверкало фамильное серебро Юсуповых и хрусталь баккара, чьи грани ловили и отражали свет свечей. В центре возвышалась композиция из белых пионов и роз, аромат которых смешивался с запахом воска, а по периметру стола мерцали высокие канделябры.
Меню ужина было продумано до мелочей поваром-французом месье Леруа и представляло собой изысканное сочетание русских и английских традиций. В знак уважения к высокому гостю из Лондона повар приготовил несколько блюд английской кухни.
Закуски были поданы на отдельном столике у окна Здесь соседствовали русская осетровая икра с блинами и английский паштет из дичи с тостами из белого хлеба . Гости могли попробовать нежнейший студень из рябчиков («Как желе!» — шепнула Зинаида сестре) и ростбиф, нарезанный тончайшими до прозрачности ломтиками. Рядом стояли соусницы с хреном и горчицей для русских гостей и вазочки с пикулями для англичанина.
Суп был подан в глубоких фарфоровых тарелках с золотым ободком. Это был не традиционный русский борщ или щи , а прозрачный консоме с кнелями из фазана — блюдо, которое высоко ценилось в лучших домах Лондона.
Основное блюдо стало настоящим украшением стола. На огромном серебряном блюде внесли седло барашка, запечённое с розмарином и чесноком до золотистой корочки, обложенное молодым картофелем и спаржей. Это было коронное блюдо английской кухни и повар Юсуповых превзошёл сам себя.
На десерт гостям предложили выбор между русским тортом «Наполеон» и английским пудингом с изюмом , который полили горячим ромовым соусом прямо перед гостями и подожгли, вызвав восхищённые возгласы дам. К десерту подавали свежайшие сливки, малиновое варенье из собственных оранжерей Юсуповых и ароматный чай «Эрл Грей», заваренный в большом серебряном самоваре.
Елизавете было интересно наблюдать за Эдвардом из-под опущенных ресниц. Ей было важно знать: понравится ли ему эта еда? Не покажется ли она ему слишком простой или варварской? Или слишком вычурной?
Герцог ел с явным аппетитом. Он похвалил баранину, попробовал русскую икру и съел два куска торта «Наполеон». В этот момент Лиза поняла: их миры могут не только сталкиваться лбами на карте мира или за карточным столом дипломатов; они могут прекрасно дополнять друг друга на одной тарелке.
После ужина взрослые перешли в курительную комнату, где мужчины обсуждали политику, а дамы сплетничали о модах в малой гостиной, детей же отпустили в сад.
Лунный свет заливал аллеи Юсуповского сада серебром. Летний вечер был наполнен ароматом цветущих растений. Воздух наконец стал прохладным после дневного зноя.
Эдвард и Елизавета медленно шли по аллее, усыпанной гравием. Они молчали. Молчание не было неловким; оно было наполнено смыслом того нового чувства доверия, которое бывает только в детстве — чистое и незамутнённое расчётами взрослых.