Манна Небесная – Ветер перемен, или Последняя княжна (страница 4)
В Зимний дворец они прибыли затемно. Огромная Иорданская лестница, залитая светом тысяч свечей в массивных бронзовых люстрах, казалась бесконечной. Елизавета поднималась по ней, держа мать под руку так крепко, что костяшки её пальцев побелели. Сердце её билось так громко, что она боялась, как бы этот стук не услышали все гости — он заглушал даже звуки настраиваемого оркестра.
Залы дворца сияли ослепительно. В Гербовом зале толпился весь цвет петербургского общества: генералы в парадных мундирах с орденами, чей вес, казалось, пригибал их к земле; дипломаты в чёрных фраках с непроницаемыми лицами; дамы в платьях пастельных тонов — от нежно-розового до цвета слоновой кости — сверкающие бриллиантами так ярко, что глазам было больно. Воздух был густым и сладким от аромата французских духов «L'Heure Bleue» от Guerlain, созданных в 1912 году и стремительно заполнивших собой все, смешанного с запахом воска и живых лилий.
Императорская чета принимала гостей в Николаевском зале. Елизавета увидела царя Николая II — он выглядел усталым и постаревшим не по годам; морщины на его лице казались глубже обычного. Рядом с ним стояла императрица Александра Фёдоровна в строгом, но величественном платье из белой парчи, расшитом серебряной нитью. Тяжёлый шлейф тянулся за ней по паркету, а высокая причёска, украшенная скромной диадемой, делала её взгляд ещё более отстранённым, словно она находилась за тысячу миль отсюда.
Начались танцы. Полонез открыл бал — величественное шествие пар под звуки оркестра Императорской Капеллы. Это был танец-символ, танец-иерархия, где каждый знал своё место. Мужчины во фраках с ослепительно-белыми пластронами и орденами на лентах, дамы в платьях пастельных тонов — от цвета шампанского до нежной лазури. Шёлк, атлас и тафта струились при каждом шаге, а декольте, по моде того времени, были достаточно смелыми, но прикрытыми тончайшим тюлем или кружевом шантильи. Бриллианты в диадемах и на шеях дам вспыхивали при каждом повороте головы, соперничая с сиянием огромных люстр. Затем последовал вальс — король танцев. Елизавета танцевала с отцом — князем Николаем Борисовичем. Его парадный мундир со всеми регалиями был безупречен. Его рука была твёрдой и надёжной опорой в этом кружащемся водовороте лиц.
— Ты прекрасна сегодня, *ma chérie*, — шепнул он ей на ухо так тихо, что слова утонули в гуле голосов и шелесте атласа. В его голосе слышалась гордость, смешанная с горечью неизбежной разлуки с детством дочери. — Ты затмишь всех.
Но Елизавета не чувствовала радости. Она ловила на себе взгляды — оценивающие, завистливые, особенно от дочерей разорившихся князей, чьи платья были перелицованы по последней моде любопытные от молодых офицеров. Для всех этих людей она была не просто девушкой с живыми глазами и смущённой улыбкой; она была княжной Юсуповой — завидной невестой с огромным приданым и безупречной родословной.
Во время мазурки её пригласил молодой офицер, граф Н. Он был красив той хищной красотой, что так нравится женщинам: резкие черты лица, тёмные волосы и дерзкая улыбка.
— Говорят, вы помолвлены с англичанином? — спросил он между фигурами танца, его глаза дерзко блеснули из-под густых бровей.
— Это лишь договорённость семей, граф, — ответила Елизавета ровным голосом, хотя щёки её слегка порозовели от досады или смущения.
— Как жаль. Я бы отдал всё за один ваш взгляд, — его голос стал бархатным и низким, обволакивающим.
Елизавета лишь вежливо улыбнулась уголками губ. Она смотрела поверх его плеча на огромные окна, за которыми чернела зимняя ночь и где в свете фонарей кружилась метель. Ей казалось, что этот сверкающий мир — лишь хрупкая декорация из папье-маше и позолоты, готовая вот-вот рухнуть под напором той бури, что бушевала за стенами дворца.
Ближе к полуночи объявили котильон. Это был её триумф: к ней подходили кавалеры за ленточками и цветами для своих дам. Но даже этот момент всеобщего внимания не принёс ей ожидаемого восторга. В каждом комплименте ей чудилась фальшь, а за каждой улыбкой — холодный расчёт.
Возвращаясь домой в одной карете с матерью, Елизавета робко спросила:
— Это было... великолепно?
Княгиня Анна посмотрела на дочь долгим взглядом:
— Да, дорогая. Но помни: истинная ценность женщины не в блеске балов, а в силе её духа.
***
Вернувшись домой под утро, усталая настолько, что болела каждая мышца от танцев и от постоянного напряжения спины, но опустошённая морально ещё больше, Елизавета думала лишь о том, как бы добраться до постели.
Она едва успела сбросить атласные туфли на руки горничной и рухнуть на подушки.
Проснулась она от того, что солнце било прямо в глаза через неплотно задёрнутые шторы. В доме стояла непривычная тишина после ночного бала. Часы показывали одиннадцать утра.
«Неужели я проспала службу?» — была первая мысль.
Но тут дверь тихо скрипнула и приоткрылась. В комнату неслышно вошла мать в утреннем платье из персикового шёлка.
— С днём рождения, моя девочка! Шестнадцать лет... Ты уже совсем взрослая.
Следом за ней вошли сестры Зинаида и Татьяна. Они несли огромный серебряный поднос.
— Сюрприз! Мы решили дать тебе выспаться!
На подносе стоял завтрак: чашка горячего ее любимого горячего шоколада, свежие круассаны из французской кондитерской на Невском и маленькая вазочка с одной-единственной белой розой.
— Это ещё не всё! — Зинаида хитро улыбнулась и тут в комнату вошёл отец с огромной охапкой белых орхидей.
— С днём рождения! Ты была вчера прекрасна... Но сегодня ты выглядишь отдохнувшей и счастливой. Это главное. Он протянул Елизавете длинный бархатный футляр бордового цвета от знаменитого ювелирного дома Cartie.
Елизавета открыла его дрожащими пальцами. Внутри на чёрном атласе лежал изящный кулон из платины с крупным сапфиром глубокого василькового цвета в окружении мелких бриллиантов.
Елизавета ахнула. Камень был точно такого же оттенка, как глаза Эдварда на портрете.
— Какая красота... Спасибо!
Следующий подарок был от брата Николая-младшего: роскошное издание «Евгения Онегина» в кожаном переплёте с золотым тиснением.
— Чтобы ты не забывала русский язык среди своих англичан! — подмигнул он.
Но самый трогательный подарок ждал её на туалетном столике рядом с диадемой. Это была небольшая шкатулка из карельской берёзы от няни Агафьи. Внутри лежали те самые пасхальные яйца из луковой шелухи с её рисунками веточек вербы.
— Я сохранила для тебя самое красивое! — сказала няня со слезами на глазах. — Чтобы ты помнила дом...
Елизавета обняла старую няню крепко-крепко.
Елизавета посмотрела на подарки: холодный блеск сапфира рядом с тёплым деревом шкатулки Агафьи. Два мира столкнулись на её столике так же явно, как они сталкивались за окнами дворца: мир роскоши и мир любви; мир блеска балов и мир тихого семейного счастья; мир Англии Эдварда и мир России её дома.
Глава 4
ГЛАВА 4
***
К началу 1917 года Российская империя находилась в глубоком кризисе. Затянувшаяся Первая мировая война истощила экономику страны. Миллионы мужчин были мобилизованы на фронт, деревни пустели, сельское хозяйство приходило в упадок. Транспортная система не справлялась с перевозками: эшелоны с продовольствием застревали на путях, в то время как в крупных городах начинался голод.
Именно в эту зиму Елизавета начала сомневаться во всём, что казалось ей незыблемым с детства. Её вера в божественное право монархии, в незыблемость порядка поколебалась.
Однажды она отправилась с мадемуазель Дюбуа на Невский проспект за покупками к Рождеству. Картина, открывшаяся её глазам, потрясла княжну до глубины души. Вместо привычной нарядной толпы она увидела серые, измождённые лица людей. Очередь у булочной вилась на целый квартал. Люди стояли молча, кутаясь в старые платки и шинели.
Какой-то старик в драном тулупе перекрестился и сказал соседу:
— Хоть бы хлеба дали... Дети дома плачут.
Елизавета почувствовала острый укол стыда. В её мире скоро будут наряжать ёлку, дарить друг другу драгоценности и устраивать роскошные ужины. А здесь люди мечтают о куске хлеба.
Она украдкой взглянула на свою гувернантку. Лицо мадемуазель Дюбуа было каменным, губы сжаты в тонкую линию.
— Не смотрите на них так пристально, ma chère, — прошептала она по-французски. — Это неприлично.
Но Елизавета уже не могла «не смотреть». Эти лица преследовали её по ночам.
***
В противовес мрачной реальности за окном, дворец Юсуповых готовился к празднику с лихорадочным блеском. Это было не просто Рождество, а демонстрация несокрушимости их мира. В парадных залах установили огромную ель, вершина которой терялась где-то под расписным потолком. Её украшали не просто игрушками — здесь были и антикварные фарфоровые фигурки из Саксонии, и венецианские стеклянные шары, и гирлянды из настоящего жемчуга. Но главным украшением, по традиции, были сладости: марципановые ангелы, шоколадные звёзды и знаменитый юсуповский торт высотой почти в человеческий рост.
Подарки для прислуги были приготовлены заранее. В большом зале для слуг накрыли отдельный стол. княгина Анна лично следила за тем, чтобы каждый — от старшего дворецкого до последней судомойки — получил свой свёрток. Для ближнего круга слуг это были личные подарки: отрезы добротной ткани, тёплые шали или серебряные часы. Для остальных — конверты с денежным вспоможением. Но главное было не в ценности подарка, а в самом факте внимания: хозяйка знала по именам всех, кто жил и работал в доме.