Манна Небесная – Ветер перемен, или Последняя княжна (страница 3)
Наконец Эдвард остановился у мраморной статуи Афродиты, чья белизна казалась призрачной в лунном свете.
— Знаете... — вдруг сказал он по-английски (голос звучал тихо), останавливаясь у статуи богини любви. — Я всегда думал, что русские принцессы похожи на холодных красавиц из сказок. Но Вы... Вы другая- живая!
Елизавета подняла на него глаза. В сумерках его лицо казалось почти нереальным — словно он сам был героем сказки или поэмы Байрона. Она задумалась на секунду над его словами о «холодных красавицах». Ей хотелось ответить остроумно.
— А я думала... что все англичане говорят только о погоде... и овсянке!
Они оба рассмеялись одновременно. Смех разнёсся по саду звонким эхом. В этот момент между ними возникло то особое чувство симпатии, которое бывает только раз в жизни — когда ты встречаешь человека своего племени среди чужаков.
***
На следующий день семья отправилась на прогулку по Неве на яхте «Юлия». Это было роскошное судно с палубой из тикового дерева и белоснежными парусами. Елизавета надела широкополую шляпу с лентами для защиты от солнца.
Ветер трепал ленты на шляпке княжны, а Эдвард рассказывал ей о своём доме в Кенте — о старинном замке, окружённом парком, о туманных утрах и звоне колоколов из ближайшей церкви.
Они устроились на корме яхты, подальше от старших Зинаиды с Татьяной, которые флиртовали с офицерами гвардейского экипажа.
— Когда-нибудь Вы приедете ко мне в гости, — сказал он серьёзно, глядя на проплывающий мимо Зимний дворец. — Я покажу Вам свои любимые места. И научу играть в крикет.
Елизавета оживилась:— А я научу вас пить чай из самовара зимой! И кататься на тройке!
В этот момент их окликнула мать Елизаветы:— Дети! Не простудитесь!
Но они только переглянулись и улыбнулись друг другу заговорщически. В их детском сознании родилась клятва — пусть и не высказанная вслух — быть друзьями навсегда, несмотря на расстояния между Лондоном и Петербургом.
Вечером того же дня был устроен небольшой бал для узкого круга гостей семьи Юсуповых. В бальном зале зажгли сотни свечей,отчего хрустальные люстры казались звёздами на ночном небе Петербурга.
Елизавета впервые танцевала вальс с Эдвардом под музыку живого оркестра. Его рука была уверенной и тёплой даже через перчатку княжны; его взгляд был таким же внимательным.
— Вы прекрасно танцуете, — прошептал он ей на ухо так тихо, чтобы слышала только она; его дыхание щекотало её шею через локоны причёски.
— Всё благодаря мистеру Даньону и бесконечным урокам, — ответила она чуть запыхавшись; щёки её снова порозовели от быстрого танца.
Вальс закончился слишком быстро для Елизаветы; но для неё этот вечер стал точкой невозврата: образ Эдварда перестал быть просто портретом или именем в договоре родителей; он стал её другом; её первой тайной привязанностью; её надеждой на будущее; тем самым рыцарем из баллад; который однажды приедет за ней на белом коне через все моря Европы чтобы увезти её домой...
Перед отъездом он протянул ей маленький серебряный медальон на тонкой цепочке; металл был ещё тёплым от его руки:
— Это на память обо мне. Внутри медальона была крошечная гравировка: «E.E. à E.Y., pour toujours».
Она порылась в кармашке своего платья, где обычно носила платок, но вместо него достала маленький свёрток из рисовой бумаги, перевязанный голубой лентой:
— А это на память обо мне и России...
Это был её подарок: маленький рисунок-акварель пейзаж Архангельского имения Юсуповых под Москвой; она нарисовала его сама прошлой весной когда цвели яблони; небо было нежно-розовым а река блестела как зеркало; рисунок был немного кривым но очень искренним.
Они пожали друг другу руки по-английски крепко как мужчины а потом вдруг обнялись быстро неловко по-детски серьёзно как могут обниматься только дети которые знают что скоро расстанутся надолго...
В этот момент Елизавета поверила всем своим юным сердцем: их союз это не просто формальность династический брак договорённость взрослых за бокалом шампанского; нет это начало чего-то настоящего большого светлого чего-то что принадлежит только им двоим...
Когда карета с английским гостем скрылась за поворотом Мойки оставив после себя лишь стук копыт да облако пыли Елизавета долго стояла у ворот дворца одна никто не смел её потревожить даже строгая Дюбуа понимала что происходит что-то важное...
В её руке был медальон холодный теперь а в сердце горячая первая настоящая любовь к мечте о будущем доме в Англии где её будет ждать тот самый мальчик с серыми глазами доброй улыбкой который назвал её живой...
С тех пор она часто доставала медальон когда никто не видел открывала его дрожащими пальцами смотрела на гравировку гладила холодный металл кончиками пальцев словно верила что так она прикасается к нему самому...
А вечерами глядя на портрет Эдварда который снова повесили над секретером она больше не видела просто чужого мальчика красивого но далёкого как луна; нет теперь она видела своего будущего мужа своего защитника свою судьбу...
Иллюзии детства были хрупки прекрасны опасны они были подобны мыльным пузырям которые могут лопнуть от любого грубого прикосновения реальности но именно они давали Елизавете силы верить жить ждать впереди её ждёт не просто титул богатство положение в обществе нет впереди её ждёт настоящее счастье рядом с тем кто однажды сказал ей через весь океан языков культур традиций: «Ты живая»...
Глава 3
***
Зима тысяча девятьсот шестнадцатого года в Петербурге выдалась на редкость суровой. Лютые морозы сковали Неву, превратив её в бескрайнее белое поле, а ледяной ветер, казалось, проникал даже сквозь толстые стены Юсуповского дворца. Но холод, пробирающий до костей, был не единственным, что тревожило обитателей столицы. В воздухе витало нечто неуловимое, тревожное — предчувствие перемен, которые уже нельзя было остановить.
Для Елизаветы Юсуповой этот год стал временем болезненного взросления. Ей скоро исполнялось шестнадцать лет, и из мечтательной девочки она превращалась в задумчивую девушку, остро чувствующую фальшь и напряжение, скопившееся в обществе. Слухи о волнениях в столице доходили до дворца разными путями. Сначала это были лишь обрывки фраз, услышанные от прислуги или в разговорах старших. Горничные шептались о нехватке хлеба в лавках, о длинных очередях у булочных, о забастовках на заводах. Гувернантка мадемуазель Дюбуа, обычно невозмутимая и строгая хранительница манер, теперь часто хмурилась, читая свежие газеты.
— *Mon Dieu*, что творится в мире! — вздыхала она, откладывая «Новое время» так резко, словно бумага жгла ей пальцы. — Эти социалисты совсем потеряли страх.
Елизавета не до конца понимала смысл этих слов, но инстинктивно чувствовала: речь идёт о чём-то страшном. Она видела, как меняется атмосфера даже в их замкнутом мире. На балах всё меньше смеялись, всё чаще говорили о политике. Мужчины собирались в курительных комнатах, и оттуда доносились резкие, непривычные для ушей княжны речи — слова о «безвластии», «распутинской клике» и грядущем крахе.
***
В доме Юсуповых подготовка к Пасхе всегда была событием не менее важным, чем придворный бал. Великий пост, который Елизавета держала строго по настоянию матери, подходил к концу. В воздухе уже витал запах ванили и корицы — повар месье Леруа колдовал над куличами и пасхами. В Страстную пятницу дом погрузился в торжественную тишину. Елизавета вместе с матерью и сестрами стояла на долгой службе в домовой церкви Покрова, где горели лишь лампады да свечи, и воздух был густым от запаха ладана.
В Великую субботу с самого утра дом гудел как улей.
— Лиза! Ты должна проверить яйца! — кричала Зинаида из кухни. — А то няня Агафья опять перепутает луковую шелуху с чаем!
Вокруг стола суетились горничные. На нём стояли огромные корзины с яйцами, которые предстояло окрасить в разные цвета: от глубокого багрянца из шелухи красного лука до нежной охры, получающейся от отвара берёзовых листьев. Елизавета любила этот процесс — он казался ей магией, превращающей обычные предметы в символы новой жизни. Она лично расписывала несколько яиц для подарков, выводя тонкой кистью узоры из веточек вербы и первых весенних цветов.
— Княжна, не испачкайте платье! — ворчала мадемуазель Дюбуа, но в её голосе не было строгости.
К вечеру все приготовления были закончены. Стол в столовой ломился от яств: здесь были и пышные куличи с белоснежной глазурью, и творожная пасха с цукатами, и запечённый окорок, и множество закусок. Но главным украшением стола была огромная пасха — творожная пирамида, символизирующая Гроб Господень.
***
Следующий день был днем ее дебюта. Для Елизаветы это было не просто светское событие, а своего рода экзамен на право называться взрослой, переход из мира детских грёз в суровую реальность династических браков и государственных интересов. И пусть формально 16 лет ей исполнится только завтра, но ее первый бал состоится накануне. В светлое воскресенье!
Подготовка заняла несколько недель. Портнихи трудились над платьем из белого атласа, расшитого мелким жемчугом и серебряной нитью — оно должно было стать её доспехом на этот вечер. Бриллиантовая диадема, доставшаяся от прабабушки Зинаиды Николаевны, казалась тяжёлой и непривычной, словно корона, возложенная слишком рано.