Мамед Халилов – Эпоха многоточий (страница 2)

Мы говорим о прозе, хотя собственно художественной прозы в рассматриваемой нами книге почти нет (несмотря на то что в творческом багаже Халилова её довольно много). Зато писатель представлен здесь одной из самых ярких и впечатляющих своих граней – эссеистикой. Почему вместо художественной прозы Мамед Гаджихалилович предпочёл иную прозу – эссеистическую?

Понятно, что книга не может быть безразмерной. Объём ставит перед проблемой выбора: либо выбирай лучшее (ибо лучшее враг хорошего) – либо (дорога ложка к обеду) выбирай актуальное (ибо актуальное порой враг лучшего).

Итак – почему?

Ответ автора мне неизвестен. Мой ответ таков: просветителю мало художественной прозы, просветителю в прозе тесновато; просветителю рано или поздно необходимо «открытое», то есть нехудожественное или не стеснённое рамками художественности, обращение к аудитории со своим, личным словом, которое, кроме просветителя, не скажет никто. Да, в эссе концентрации «мыслей и мыслей» больше, нежели в тексте рассказа, например. С другой стороны, и в художественных средствах никто автора не ограничивает.

В жанре эссе автор в свободной форме выражает свою точку зрения, полагаясь, как правило, на собственный опыт. Эссе не имеет чётких жанровых границ. Литературоведы относят к этому жанру философскую, литературно-критическую, историко-биографическую и публицистическую прозу.

Русское слово «эссе» произошло от французского essai, которое, в свою очередь, имеет латинский корень exagium ‘взвешивание’. Еssai означает ‘опыт’, ‘проба’, ‘попытка’. Основателем жанра считают не кого-нибудь, а французского философа Мишеля Монтеня. В конце XVI века он написал работу «Les Essais» («Опыты») – она и дала название всем дальнейшим произведениям такого рода. Разнообразные размышления философа объединила только личность их автора. Как писал Монтень, «содержание моей книги – я сам».

Попробуйте придумать для просветителя форму лучше, нежели эссе. Вряд ли получится. Неудивительно, что Халилов предпочёл эссеистическую прозу прозе художественной (мы говорим, напомним, только о книге, которую разбираем).

Эссе – коварный жанр (это я утверждаю как автор множества эссе).

Автор, казалось бы, не претендует ни на статус философа, ни на лавры писателя; он выражает свой, заведомо субъективный «опыт». Однако автора судят и как философа, и как художника одновременно – судят с объективных позиций. Правда, происходит это в том случае, если эссе того заслуживает, в противном случае оно останется дневниковым опытом, не более того.

Одно из самых глубоких и одновременно самых впечатляющих эссе у Мамеда Гаджихалиловича – «Феномен скотобойни».

Конечно, отсылка к К. Воннегуту здесь очевидна (имеется в виду аллюзия на широко известный антивоенный роман «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей»). Однако роман Воннегута только культурная цитата. Пафос эссе Халилова – из нашего времени и адресован нашей цивилизации. По сути, это стихотворение в прозе. Именно так, и вовсе не для красного словца.

Ищите ответы в унынии осиротевших, безлюдных деревень – в гулкой тишине заброшенных храмов обострится ваш слух, и вы услышите ответы…

На заросшем погосте погрустите о незнакомцах, лежащих под потускневшими пирамидками из жести, – во вздохах ветра вы услышите ответы…

Пройдитесь по бесконечным дорогам, ведущим неведомо откуда и куда, – на черте горизонта заструятся ответы…

Посидите ночью в поле у костра и побудьте наедине с вечностью и звёздами – в обнажённой совести замерцают ответы…

Ищите истину на пожелтевших от времени семейных фотографиях – в глазах отцов и матерей, сквозь время с надеждой вглядывающихся в ваши зрачки, вы прочтёте ответы…

Ищите ответы в себе самом. Вглядывайтесь в себя, откиньте напластования, чужеродные вашей глубинной сути, и вернитесь к себе изначальному, к себе-ребёнку. И призрак бойни растает в потоке созидания…

Мир вам.

Сплав документалистики (начало эссе), риторических вопросов («Послушайте! Что со всеми нами происходит? Откуда наша чёрствость, наше равнодушие и безразличие ко всему, что непосредственно не связано с потребностями нашего собственного желудка?») и предлагаемых лирико-философских ответов в художественном ключе придают именно эссеистической форме эпохальное звучание. Точечные острые (мягко говоря) факты, точечные вопросы-уколы, точечные (универсальные при этом) ответы…

Это не эпоха диктует просветителю правила игры; это Халилов формирует собирательный образ «эпохи многоточий». Просветительская интонация выстраивает многоплановость эссе: «Я не претендую на роль пророка и не открою вам истин, которых бы вы не знали сами. Но я освежу и подстегну вашу память, чтобы вы вспомнили позабытое…»

У М. Г. Халилова довольно много – точечных! – литературно-критических эссе о великих творцах, воспевавших великие ценности: «К 225-летию А. С. Пушкина», «Слово о Н. А. Некрасове», «Смысла высокая суть» (о поэзии Магомеда Ахмедова), «Две стихии в одной душе. Романтизм и реализм в творчестве М. Ю. Лермонтова». Просветитель-эссеист здесь ориентируется на знаковые «звёзды первой величины», чтобы не сбиться с пути.

На что обращает внимание писатель прежде всего?

На главное – на «смысла высокую суть». Великие произведения всегда передают великий смысл. «Смысловая насыщенность и напряжённость стиха, исповедальность, благородство чувства и при этом чистота и прозрачность поэтического языка, пророческая весомость чётко акцентированной мысли – всё это придаёт произведениям М. Ахмедова как философскую фундаментальность, так и художественную достоверность и убедительность. А энергия его стиха, обусловленная самим строем аварского языка с его богатой ритмикой и уникальной мелодикой, ещё больше усиливает пронзительную лиричность его поэзии».

Но есть в книге и несколько выбивающаяся из ряда «высокое о высоком» рецензия с признаками эссе – «Строки, рождённые временем». Это рецензия «на сборник стихов „Рабочая муза“, где под одной обложкой собраны стихи почти всех поэтов-моторостроителей, которые работали или продолжают работать на этом славном предприятии». Литератор-рецензент вряд ли бы заметил этот сборник; просветитель его заметил и отметил. Почему?

Потому что стихи «передают атмосферу и аромат эпохи», «удивительно точно передают дыхание времени и его динамику». С помощью таких стихов, пусть и несовершенных, но рождённых «чистой душой и пламенным порывом наивной, но светлой мечты», мы пытаемся «найти рецепты, которые помогли бы излечить современное, смертельно больное общество от многочисленных язв». Становится понятно, почему эта рецензия попала в книгу: именно такие рецензии на малозаметные в собственно художественном отношении, но чрезвычайно значимые в отношении культурно-общественном «сборники», как ни парадоксально, оправдывают «присвоенный» «Эпохе многоточий» жанр – книга. Книга даёт внутренне цельный портрет эпохи – собирает его из разных «точек». И да, без поэтов-моторостроителей портрет эпохи был бы неполным. Поэт-просветитель улавливает это чутко и без фальши.

Среди литературно-критических эссе отметим, пожалуй, самую большую подборку, относящуюся не к классикам, а к писателям-современникам, в которых сегодня сложно разглядеть «классический» потенциал, но которых тем не менее глаз просветителя чем-то отличает. К таковым относятся эссе о прозе замечательного вологодского прозаика Натальи Мелёхиной «Яблоня на обочине», о трилогии К. Зиганшина «Путь длиною в столетие. Некоторые философские и культурологические аспекты трилогии К. Ф. Зиганшина „Золото Алдана“»; эссе, посвящённые ярославскому поэту В. Серову («Третий вариант судьбы»), осетинскому поэту Казбеку Торчинову – автору романа в стихах (sic!) «Зейнап», написанного онегинской (!) строфой («Тропой безотносительных истин»), и др.

Уже на основе перечисленного выше можно подумать, что энциклопедически образованный просветитель знает всё, а понимает и того больше. Слава богу, это не так.

Я не знаю, что такое поэзия. И никто не знает. И слава богу, что не знает. Когда смертные узнают это – поэзия исчезнет. Останется математическая проекция вечно меняющейся бесконечности на неподвижную и ограниченную плоскость.

Но, Бог милостив, думаю, что до этого дело не дойдёт.

Когда повествователь-эссеист (вспомним: «содержание моей книги – я сам») приближается к границам непознаваемого, его тексты становятся похожи на стихотворения в прозе. Смыслы уступают место лирической стихии чувств. Таковы в основе своей эссе «Феномен скотобойни», «Определение поэзии», «Нечто о бездне».

Эссеистическая проза обнаруживает грани, которые позволяют воспринимать её как поэзию. Что на языке науки означает примерно следующее: ‘мир един, человек един, познание едино’. Чтобы выстроить свою картину мира, надо собрать собственную конфигурацию многоточий.

Вот ещё одно определение просветителя: ‘это личность, которая представляет собой точку сборки многоточий’…

В письме Пушкина к его другу поэту П. А. Вяземскому смело, с молодой дерзостью замечено: «Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата».

«Глуповато» (допустим, даже в значении ‘легкомысленно’) – это точно не относится к поэзии Халилова, в которой «мыслей и мыслей» хоть отбавляй. Значит ли это, что поэт Халилов нарушает закон, сформулированный Пушкиным?