В вещном мире, упраздняя Бога,
Мы снимаем с хаоса табу,
И в ничто уводит нас дорога,
Завершаясь тупиком в гробу.
Невозможно, даже отрицая,
Обойтись без сущности Творца.
Нет свободы без конца и края —
Не смыкаются края кольца.
Во Всевышнем сходятся начала —
И явленье в мире, и исход.
Дополняет лодка у причала
Изначальную бескрайность вод.
Хоть и мыслящий, не может атом
Хаос оценить в системе мер,
И, сравнить пытаясь с тем, что рядом,
Он в себя распахивает дверь.
И, увидев там всю ту же бездну,
Где бесследно исчезает свет,
Сущего он ищет в небе звёздном,
Тьме глубинной объявив запрет.
Но меж двух стихий, по тонкой грани,
Сотканной из взвешенных табу,
Азимутом заданным заранее
Двигаться пристало лишь рабу.
За кощунство не суди, Создатель,
В нас трепещет отражённый свет.
Я, смиренный истины искатель,
Вижу, что в тебе ответа нет.
А челнок кормою режет воды —
Тает, рассекая свет и тьму…
Знает человек, что нет свободы,
И неволя тягостна ему…
«Мой друг, не укоряй, не спорь со мною…»
Шапи Магомедову
Мой друг, не укоряй, не спорь со мною
За равнодушие моё к мечети,
Хоть и во имя Бога, но земное
Тщеславие воздвигло стены эти.
Вы рабство предлагаете с гарниром,
Прельщая раем и пугая адом,
Но вместо Бога суд творя над миром,
Вы ад создали за стеною, рядом.
Людей святых, по сути, очень мало,
Но тьмы и света в нас всегда в достатке,
И часто с совершенством идеала
Соседствует порока запах сладкий.
И где ревнитель гигиены личной,
Чьё над грехом незыблемо господство?
За мисочку похлёбки чечевичной
Не многие ль уступят первородство?
А длится этот спор души и тела
Затасканной библейской притчи дольше,
Порой в полемике сходя всецело
До бытового: чья же миска больше?
И я не лучше, незачем лукавить,
Я сам ношу в себе такую сцену,
Где человеческое пьесу ставит,
А Божье не выходит на арену.
Не обессудь, мой друг, что не потрафил:
Манёвров хитрых не люблю, не скрою, —
Что пользы лбом крушить мечетей кафель,
В самом себе не разобравшись с тьмою?
Мой язык
Мне тяжко видеть боль в глазах у сына,
Песок сыпучий под его стопой, 
