По ходу громких репетиций
Грядущей мировой войны.
Мне всё равно, кто автор драмы, —
Петрушки мне противна роль:
Сквозь глянец выспренней рекламы
Реальная сочится боль.
В двухцветном мире резки грани
И липкий исчезает страх:
В лачугах рвётся стон с гортаней,
Но смех и оргии в дворцах.
Мне чужда магия регалий —
Они не стоят ни гроша
На фоне неохватных далей,
Где смыслы черпает душа.
Мы сыты приторной отравой
Страну заполонившей лжи,
Что левый – фарисей, что правый.
Для них я – дикорос с межи.
И всё же выскажусь по чести,
Отцовских не стыдясь могил:
Сегодня с армией я вместе —
Воюю, не жалея сил!
Но не могу гордиться кровью
И гимны не пою войне,
Ведомый болью и любовью
К ворьём разграбленной стране.
Я не желаю вязнуть в споре,
Готовя поле для побед,
Но заявляю: «Вашей своре
В строю победном места нет!»
Мать танкиста
Сорок дней молчала Маржанат,
Сорок дней одна сидела в доме,
Сорок дней, соседи говорят,
Провела несчастная, как в коме.
В полдень, сорок дней тому назад,
Хоронили ящик с телом сына.
Свет очей, надежду Маржанат,
Вязкая навеки скрыла глина.
Свод небес не сотрясла гроза,
Не настала тьма на свете белом,
Но потухли матери глаза —
Два провала в мире опустелом.
Через сорок дней спросила мать:
«Почему не показали тело?»
И в себя, как в гроб, ушла опять…
Кто бы смог ответить ей: «Сгорело»?
Безответны люди и Аллах —
Тяжелей свинца разят вопросы.
Гибнут сыновья в чужих краях —
Только женские седеют косы…
Ты поплачь о сыне, Маржанат,
Боль и горе увлажни слезами.
Камни там горели, говорят…
Что тут скажешь стёртыми словами?..
Размышления
(Насими[3]. – М. Х.) понимал свою свободу не как свободу от тирании, а как предназначение провозгласить слово свободы внутри тирании.
Одного страшусь я в жизни этой —
Чтобы тьма, бурлящая во мне,
Затопив незримые запреты,
Не смещалась с бездною вовне.
В разум человека вышиною
Между сущим и ничто забор,
Что, ломаясь, разрушает Трою
Иль мостит дорогу в Собибор. 
