Мальвина Гайворонская – Одаренная девочка и так себе каникулы (страница 61)
– Единственное пришедшее в голову довольно опасно, крайне вызывающе и повлечет за собой море последствий…
Их взгляды встретились.
– Как и в моем случае, – продолжил Богдан Иванович. – Спасибо. Я понял, что делать.
Ранним утром следующего дня кофейня встретила его полной тишиной. Пустые столы, поднятые стулья и, самое страшное, никого за барной стойкой. Внутри похолодело, вампир заозирался. Никогошеньки. Невозможно, неужели Иван Карлович все-таки…
Татьяна с мешком зерен вышла из подсобки неожиданно, но еще неожиданнее для нее оказались объятия патриарха. Он буквально вцепился в русалку, прижимая к себе.
– Слава богу, с вами все в порядке. Я уже, признаться, готовился к худшему…
Бариста огляделась и недоуменно выгнула бровь:
– В общем, конечно, тут скука смертная, ты прав, но, по-моему, излишне драматизируешь.
Поспешно отпустив даму и проводив ее взглядом, Богдан Иванович с непривычным ранее трепетом отметил, как покраснели из-за внезапной близости ее ушки. Одно дело знать, другое – чувствовать. Здесь и сейчас патриарх и стряпчий стояли перед ней – удивительно живой для одного, чудесно воскресшей для другого, – и спокойствие Татьяны ярко контрастировало с тем безумием, которое творилось в душе вампира. Хотелось упасть в ноги, закричать, обнять ее крепко-крепко и никогда не отпускать. Увести к себе, спрятать от всех, быть рядом каждую секунду, целовать руки, служить. Она не терпит несвободы. Что он может? Господи, что он может сделать, дабы хоть немного облегчить свои и ее страдания?..
Удивленный взгляд от барной стойки, вопрос с нотками волнения:
– С тобой все в порядке?
Да какое там «в порядке»… Богдан Иванович попытался кивнуть и с удивлением почувствовал движение на лице, словно муха села. Память – та, старая – внезапно подсказала: слезы. Какие, к черту, слезы? Он же никогда не плакал? У Ганбаты в детстве, конечно, получалось, но патриарх списывал это на общую необычность мальчика. Неужто и сам может? А что, если могут и другие? А что, если?..
– Богдан, прием. Ты меня пугаешь. Чего случилось? – продолжала настаивать Татьяна и, присмотревшись, совершенно оторопела. – Подожди, ты плачешь?
– А, да. Забавно, правда? Думал, не умею.
Она пулей подскочила, замерла в полушаге и с тревогой принялась вглядываться в его лицо:
– Объясни мне, что происходит. Немедленно.
Господи, какая же она идеальная. Совершенная. Ни грубость, ни наигранная агрессия не могут спрятать доброты. А как смотрит. Он все готов отдать за то, чтобы она всегда так смотрела – на него и только на него. А ведь раньше смотрела. Была женою. О боги, любила его. Дозволяла касаться себя. Носила под сердцем его ребенка.
Слезы хлынули плотным потоком, и русалка, кажется, откровенно запаниковала. Огляделась, быстро схватила с ближайшего столика салфетки и попыталась как-то утереть лицо вампира. Он покорно замер, и вдруг нахлынуло еще одно воспоминание. Захлестнуло с головой. Давным-давно, в начале их первых отношений, он тоже расчувствовался, а милый ангел утерла слезы своими хорошенькими пальчиками, велела закрыть глаза и поцеловала ласково и нежно, разогнав все тучи прочь. Его прекрасный, сильный ангел. Имеет ли он смелость опять молить ее о поддержке? Не пора ли исправить разрушенное собственными руками?
– Богдан, либо ты сейчас же объясняешь мне, какого хрена случилось, либо я психану и мало не покажется. С Ганбатой все хорошо?
Короткий кивок.
– Слава богу, я уже испугалась. Рассказывай. Я серьезно.
– Не могу. Вы меня возненавидите.
Богдан Иванович прочитал в ее взгляде: «Мне решать». Меняются времена, но не меняется ее воля. Могли ли измениться чувства? Конечно. Он натворил столько глупостей, был таким самовлюбленным, слепым ослом, ни разу не дал ей даже повода понять, как велика ее власть над его думами. Дурак. Двухсотлетний дурак. И этому дураку как никогда нужна ее любовь.
– Я очень сильно ошибся.
– Не впервой, – спокойно кивнула Татьяна, продолжая вытирать слезы.
– Причинил очень много горя.
– Тоже мне сюрприз.
– Собственными руками разрушил свое счастье.
– С Ганбатой точно все хорошо? – нахмурилась русалка.
– Да, конечно. А… как вы относитесь к мужчинам в возрасте, с детьми? – внезапная паническая мысль, что Ганбата достаточно специфичный подросток, заставила задать вопрос быстрее, чем патриарх успел адекватно его сформулировать.
Роскошная бровь изогнулась в недоумении:
– Прямо сейчас пытаюсь понять, нужно ли вытереть одному такому нос, – она снова нахмурилась. – Перестань говорить загадками. Я поняла, случилось что-то очень плохое, и, видимо, подробности не для моих ушей. Но ведь зачем-то же ты пришел? Хоть это можешь объяснить?
Патриарх вампиров замер и, отведя в сторону взгляд, проговорил:
– Я не имею права, но… Кажется, искал поддержку и утешение.
Он боялся посмотреть на Татьяну, мысленно проклиная себя за возмутительную наглость, как вдруг почувствовал небывалое: нежные руки скользнули вдоль его костюма к шее, обвили ее и притянули к себе. Богдану Ивановичу понадобилось несколько секунд, чтобы осознать происходящее: его обняли. Прижали, принялись заботливо гладить по голове, а ставший внезапно мягким голос зашептал рядом с ухом:
– Не волнуйся. Что бы ни случилось, ты это исправишь, я знаю. Со всем разберешься. Сделаешь как надо. Ты умен, ты силен, ты расчетлив. Кто, если не ты, в конце-то концов? А налажал – со всеми бывает. Ты же живой. Не надо есть себя за ошибки, лучше подумай, как их использовать. Ты сможешь. Я верю.
Патриарх осторожно обнял Татьяну в ответ и прошептал:
– Спасибо вам. Мне было важно это услышать.
– Я не сказала ничего нового. Знаю, что в итоге будет хорошо, потому что именно ты сделаешь то самое «хорошо». Не раскисай. А ежели чего – я всегда тут и всегда в тебя верю.
– За это вам отдельное спасибо. Можно… побыть так еще немного?
– Сколько хочешь.
Его гладили, он чувствовал тепло ее тела, запах кофе и соли, как столетия проносятся перед глазами, как женщина, умолявшая его жить, несмотря ни на что, теперь мягко обнимает и принимает со всеми несовершенствами. Буря в душе улеглась, вернулась ясность рассудка, а с ним и понимание следующих шагов. Она права. Он все исправит, поскольку, кроме него, исправить некому. А когда исправит – встанет на колени перед ней, покается и поклянется служить. Хотя он и так будет. Он уже клялся. Он помнит. Помнит обещания, данные своей восхитительной жене. Кстати…
– Татьяна?
Она вздрогнула. Ну да, Богдан Иванович и сам практически никогда не обращался к ней по имени, его вина. Он продолжил, мягко обнимая идеальную женщину и чувствуя, что держит в руках величайшее сокровище:
– Может быть, перейдем на «ты»?
– После двадцати-то лет? Самое время.
– Это значит «да»?
Он ощутил, как его обняли чуть крепче, а вновь ставший мягким голос прошептал:
– Да, дурачок…
Глава 17. Споровое растение – от слова «спор»?
В жизненном цикле папоротника чередуются бесполое и половое поколения – спорофит и гаметофит. Преобладает фаза спорофита. На нижней части листа раскрывается спорангий, споры оседают на земле, прорастает спора, появляется заросток с гаметами, происходит оплодотворение, появляется молодое растение.
Покуда Богдан Иванович переживал свой личный катарсис, утро для некоторых обитателей интерната АСИМ началось с размышлений попроще. Гена, Катя и Ирина, завтракавшие в столовой, сидели молча, переваривая еще и разного толка мысли. Екатерина пыталась решить, нужно ли и вправду, как предложил вампиреныш, покинуть Дору пораньше, но вместо мало-мальски приемлемого итога постоянно скатывалась в размышлениях к медведице. По какой-то глубоко ускользавшей от Кати причине та старалась все время быть рядом с ней не только в Лесу, но и в обычном мире. К примеру, утро. Только Красношапко вышла из общежития – уже стоит рядом, у двери, и, кивнув, верным хвостиком спешит за ней к столовой, ни слова не говоря. Еду на завтрак выбирает такую же, прям точь-в-точь: сегодня для эксперимента Катя щедро жахнула горчицей на клубничный чизкейк, и Гена за ней повторила, не оставив сомнений. За стол садится исключительно рядом, в машине – тоже. Складывалось странное впечатление, будто Екатерина внезапно стала мамой-уткой. При этом спросишь о чем-то – в ответ либо гробовое испуганное молчание, либо короткая злобная фразочка с непременным паническим выражением лица. Понимать происходящее упорно не получалось, но где-то внутри шевелилось недоуменное предположение: мол, так медведица пытается подружиться. Возможно, привыкшая круглые сутки проводить со своим сувереном, Гена не представляла иных вариантов взаимодействий? А раз Ганбата теперь с Дорой, пытается найти ему замену? В принципе, если выбор стоял между погодкой и по совместительству будущей соседкой и взрослой библиотекаршей, вопросов, почему именно Катя, становилось меньше. Насколько девушка помнила – а историей Потапова она интересовалась почти на маниакальном уровне, – какое-то время его дочь пряталась с мамой, потом по нелепой случайности загремела в человеческий детский дом, откуда патриарх мужского прайда вампиров ее и забрал, передав на поруки сыну. То есть последние лет восемь (считай, всю сознательную половину жизни) Гена провела исключительно тет-а-тет с Ганбатой. Может, она теряется при такой прорве народу, потому и жмется по привычке к кому-то одному?