Мальвина Гайворонская – Одаренная девочка и так себе каникулы (страница 60)
– Да шо ты говоришь, – протянул леший. – А куда ж, позволь узнать, он девался? Птицей улетел? Рыбою уплыл?
– Конечно нет. Просто исчез. Прежние личности начисто стираются после укуса.
Витольд Родович неодобрительно покачал головой:
– Ишь, усы отрастил, а в сказки веришь. У самого-то в работе хоть раз что-то само по себе без следа исчезало?
– Тут совсем другое дело…
– А то ж. Не может же твой папашка все время лгать?
Патриарх замолчал, уставившись на реку. Вот так живешь несколько сотен лет, спокойно планируешь скинуть с трона тирана, а тебе в течение недели, словно походя, заодно заявляют, мол, и чувства испытывать можешь, и любовь познать, и старого себя не терял никогда. Раньше-то где все советчики были? И, что важнее, со знанием этим делать-то чего?
– Я готов спросить. Но не понимаю как.
– А, ну это наука нехитрая. Ты ж, считай, поверх его все эти годы жил, чудо, шо лбами не стукались. В отражение свое глянь, а я подтолкну.
Богдан Иванович несколько неодобрительно покосился в ближайшую лужу. Оттуда в гротескном свете фонарей на него уставился промокший и подрастерявший парадный вид блондин за сорок, не слишком пышущий желанием общаться ближе. Тем временем собеседник продолжал:
– И будем честны: оттого что я укажу тебе путь к былому, беды скорее приумножатся.
– Да? – обеспокоенно уточнил патриарх.
– А то, – хмыкнул леший. – Ты ж ему захватчик, а значит, первое, чего хочется истинной сущности, – убить себя нового. Ну, успехов.
– Подождите, я…
Вампир не успел договорить. Зеленый Князь в самом прямом смысле слова отвесил ему знатный подзатыльник, и патриарх, пошатнувшись, опасно приблизился к луже – и словно упал сам в себя, уже через секунду стоя посреди тьмы под пристальным взглядом знакомых болотных глаз. А еще мгновение спустя Густав Зонненштраль яростно на него кинулся.
В подсознании ты силен ровно настолько, насколько себя ощущаешь. Настолько же всемогущ. И кошмары твои настолько же чудовищны, насколько ты их боишься. На своей территории его первое «я», отрицаемое веками, было сильно, очень сильно и могло убить. Какие последствия при этом ожидали тело, Богдан Иванович не знал и выяснять не хотел, с трудом пытаясь разжать обхватившие его горло руки. Вот ведь глупость. Ты вампир, но в мире снов убить тебя можно, банально задушив…
С трудом собравшись с мыслями – а только они представляли здесь хоть какую-то силу, – он отбросил разъяренного мужчину. Практически двойник, только чуть более помятый и с искаженным ненавистью лицом. Почти двести лет он был пленником и, конечно, ничего хорошего к своему тюремщику поневоле не питал. Оружие. Нужно какое-то оружие, а зонта под рукой нет.
Густав напал снова, легко парировав удары вампира и вновь подмяв того под себя, не давая и слова вымолвить. Да какого черта! Неужели двое цивилизованных существ не способны просто поговорить? Патриарха перевернули, схватили за грудки и практически прорычали в лицо:
– Что вы с ней сделали, сволочи?!
И тут Богдан понял. Мягко положил руку на плечо прошлого себя, постарался копнуть настолько глубоко в собственную память, насколько мог, доставая самое дорогое и сокровенное, и вывалил все перед этим взбешенным человеком.
Вокруг них заплясала Татьяна.
Вот она смотрит на него неодобрительно, передавая чашку. Вот говорит с сыном, а на хорошеньких щечках играет румянец. Вот гладит по голове, перебирая тонкими пальцами пряди. Вот краснеет одними ушами, отвернувшись. Вот просто спит на диване, укрытая пледом, а он смотрит, смотрит, смотрит…
Руки Густава постепенно разжались. Богдан почувствовал, что вновь владеет собой – по крайней мере, частью, – и с трудом выдавил:
– Она вернулась. К нам. Он не в курсе. И если правда откроется – она окажется в опасности.
Мужчина глядел, и глядел с такой болью в глазах, что Богдану стало жаль самого себя. Не особо подходящее место и время – или, наоборот, единственно верное?
– Я знаю не все, – продолжал вампир. – Она умерла. Стала русалкой. Страдала. Сражалась. Я ее подвел. Потеряла близких ей людей.
– Но, несмотря на это, она… рядом?
– Да. И прощает нам больше, чем мы прощаем себе. И я здесь ради нее.
Густав посмотрел на него с откровенной неприязнью, потом перевел взгляд на Татьяну, и лицо его разгладилось. Он вздохнул. Встал. Отряхнулся и подал руку.
– Густав Зонненштраль. Чем могу служить?
– Богдан Русопольских, рад встрече.
Болотные глаза его двойника преисполнились скепсисом.
– Ладно, – поправился патриарх, – рад, пожалуй, неверное слово. Обескуражен – и нуждаюсь в вашей помощи. Скажите, вы узн
– Из тысячи, – просто ответил стряпчий.
Малодушно скрестив пальцы, Богдан Иванович снова зачерпнул воспоминаний и щедро вывалил их перед прежним «я».
– К счастью, у нас всего два варианта.
Марго и Татьяна. То самое выступление в интернате, привлекшее его внимание. Короткие бизнес-встречи. Настороженный взгляд и властные жесты. Да, в молодости одинаковки почти не отличались внешне, и на всякий случай патриарх показал и Маргаритиферу с пляжа – повзрослевшую, вошедшую в силу. Чем больше он сам погружался в память, тем громче звучали в голове сомнения: на роль богатой наследницы и нежной спутницы жизни Татьяна не тянула даже с натяжкой. Сердце, однако, с доводами рассудка соглашаться отказывалось, категорически заявляя, мол, не разговаривает с террористами. Подумать только – всего три дня назад он впервые услышал, будто может любить, а уже пытается установить личность собственной жены…
Густав изучал открывшиеся ему картины с легкой улыбкой и ответил, казалось, спустя вечность:
– Узнаю самого себя: старательно не торопишь собеседника, дабы не мешать, и не учитываешь главного. Я могу смотреть на нее бесконечно.
– Вы определились? – встрепенулся Богдан Иванович.
– Практически сразу, – пожал плечами Зонненштраль и указал на Татьяну. – Милый ангел, из-за несправедливости мира вынужденный выставлять шипы, но добрый и нежный под ними. Вторая, – он кивнул на Марго, – наоборот: сталь, старающаяся прикинуться теплой и мягкой. Моя жена такой никогда не была.
– Вы стопроцентно уверены? От вашего ответа зависит ее будущее.
– Наше, – поправил его стряпчий и внезапно улыбнулся: – Даже подведи меня глаза и сердце, не узнать ее фирменный кофе решительно невозможно.
– Шутите? – оторопел патриарх. – Я полагал, дело в физиологии русалок и их вкусовых рецепторах…
– Соболезную, но нет. Мы с тобой имели честь пить эту дрянь задолго до всей истории с вампирами.
– И продолжим – несмотря ни на что.
С тоской глядя, как Татьяна перебирает волосы патриарху, Густав вымолвил:
– Она должна быть счастлива.
– Непременно. Мы вместе об этом позаботимся.
Зонненштраль молча протянул руку. Богдан Иванович за нее ухватился, и с яркой вспышкой мрак развеялся, а лицо вампира таки макнулось в лужу, подытожив очевидное: наконец-то патриарх стопроцентно стал собой. И тут же услышал заинтересованный бас:
– Как прошло знакомство?
Богдан Иванович утер лицо и одним резким движением поднялся.
– Спасибо за встречу. Мне нужно хорошенько обдумать все, что я узнал сегодня.
– Вишь оно чё. Ну и? Какая настоящая?
Вампир покачал головой и ответил вопросом на вопрос:
– А безопасно ли вообще хоть с кем-то делиться итогами моих открытий?
Собеседник хохотнул и хлопнул патриарха по спине. Слава богу, в этот раз без каких-либо экзистенциальных последствий.
– Остался только один непроясненный момент, Зеленый Князь.
– Да? И какой же?
– Цена.
Старец по-отечески улыбнулся.
– Сдается мне, для тебя, младый юнош, это и вовсе не вопрос. Сам знаешь, чего я затребую.
– За спасение жизни вы попросили спасти жизнь. За обретение любви должен помочь обрести любовь?
– Верно смекнул. Ежели желаешь добрые дела – множь их сам, – подмигнул Витольд Родович.
Вампир нахмурился: