Максимилиан Жирнов – Именем Революции (страница 22)

Началось представление — прямо вечер испанской культуры. Сначала суровая, точно Долорес Ибаррури, молодая испанка исполнила несколько революционных песен. От ее голоса — дрожащего, переливчатого, грудного, по коже бежали мурашки. Правда, кроме «Марсельезы», я не разобрал ни единого слова. Поэтический испанский для меня — такая же загадка, как баскский диалект. Увы, я еще не дорос до чтения в подлиннике Сервантеса или Лопе де Вега.

Потом началась коррида — нет, не настоящая с быками, а что-то вроде сценки, поставленной местным театром. В роли быка выступал здоровенный испанец с бутафорскими генеральскими погонами, тореадором же был молодой парень в рабочем комбинезоне. Он дразнил быка отрезом ярко-красной ткани, а в конце «ударил» его деревянной шпагой в сердце, символизируя будущую победу республиканцев.

За «тореадором» снова выступила девушка с песнями — на этот раз романтическими, и вечер завершился. Все прошло гладко, без сучка и задоринки. Даже «Хейнкели» остались на своих базах. Я облегченно выдохнул.

— Переночуем в гостинице, — с радостной миной заявил Гуттиэрес. — Завтра утром отправимся домой. Ничего не произошло, все в порядке. Я был прав: кто же воюет на Рождество?

— Может быть. Все может быть, — мрачно ответил я. Нехорошее предчувствие не оставляло меня.

Мы переночевали в дешевой, но вполне чистой и аккуратной гостинице за счет Гуттиэреса. Думаю, он возместит свои убытки из казны. Утром мы поехали назад, на аэродром.

Впереди нас двигались три небесно-голубых автобуса. Несколько раз наш водитель пытался их обогнать, но всякий раз нам что-то мешало. То встречный грузовик, то неожиданно возникший на нашем пути железнодорожный переезд. Так мы и плелись позади.

Мне казалось, что в окнах мелькают детские лица. Во всяком случае, ростом пассажиры были ниже обычного, среднего человека. Я тронул Гуттиэреса за плечо и поинтересовался, что, собственно, происходит.

— Мадрид бомбят! — ответил майор. — Детей вывозят в безопасное место. Есть такое длинное слово… забыл его.

— Эвакуируют!

— Да, да! Эвакуируют! Может, даже повезут во Францию. Или в Советский Союз. Не место детям на войне!

С последним утверждением я не мог не согласиться.

Все произошло, когда мы были на полпути к Альбасете. Первым заметил неладное я. В небе появились черные точки. Они быстро приняли очертания истребителей-бипланов. «Хейнкели-51» невозможно не узнать тому, кто их видел хотя бы раз.

— Стой! — со всей дури заорал я водителю. — Вон все!

На этот раз меня все послушали сразу и без лишних вопросов. Водитель нажал на тормоз. Мы все выскочили из автомобиля и упали в придорожную канаву. Вот только «Хейнкели» нами не заинтересовались. Точно стервятники, хорошо вышколенные убийцы набросились на автобусы.

Сначала истребители один за другим спикировали на замыкающую машину. Застучали пулеметы. Брызнули осколки стекол. От криков у меня в жилах застыла кровь. Я лежал, точно парализованный, в ужасе глядя на методичный, хладнокровный расстрел беззащитных детей.

Фашисты прошлись из пулеметов по второму автобусу. Машина задымилась и резко встала. Водитель третьего автобуса попытался убежать — нажал на газ и помчался по дороге, виляя из стороны в сторону. Но уйти он не успел.

Я видел, как «Хейнкели» развернулись ко мне хищным, остроносым профилем. Снова стук пулеметов — автобус завалился набок, проскрежетал по асфальту и сполз в кювет. «Хейнкели», добивая уцелевших, выпустили еще несколько очередей и, не тронув нас, развернулись на северо-восток. Вскоре они превратились в точки и исчезли в безоблачном небе.

Гутиэррес выглядел, словно по нему проехал танк. С майора слетел весь лоск: всегда отутюженная форма теперь была мятая, в пыли. Грязные разводы на щеках казались многодневной щетиной.

Несчастный, раздавленный, он бормотал по-испански:

— Это же ошибка? Несчастный случай? Франкисты хотели убить нас?

— Нет, — жестоко ответил я. — Они хотели убить именно детей. За ними и прилетели.

— Но зачем?

— Потому что они — фашисты. Хотят запугать народ. Вынудить его сдаться.

Гуттиэрес наконец взял себя в руки и начал командовать:

— Хосе, садись в машину и поезжай за помощью. Мы будем вытаскивать живых. Аделанте!

Я бросился к ближайшему автобусу и открыл дверь. На полу лежали мальчики и девочки разного возраста — от детского сада до подростков. Кто-то еще шевелился. Несколько пар глаз испуганно следили за нами — все-таки у фашистов не получилось убить всех. Впрочем, думаю, их и этот результат вполне устроил. Они посеяли страх. Взойдут ли семена, зависит от стойкости республиканцев.

Мы принялись выносить раненых из автобусов и укладывать их на брошенные на землю куртки. Никогда не забуду эти полные страданий детские глаза — огромные как мне показалось, на половину лица, кровь, капающую на асфальт, мучительные стоны и крики, угасающие взгляды умирающих. И я дал себе клятву: стеной встать на пути фашистов, пожертвовать собственную жизнь, лишь бы на советской земле никогда не было ничего подобного.

Из сопровождающих уцелела только одна женщина. Вместе с двумя оставшимися водителями она перевязывала раны и помогала тем, кому еще можно было помочь. Уцелевшие дети сбились в кучу и молча сидели прямо на земле, не боясь простудиться. Никто не ругал их за это.

Когда живых увезли на грузовиках в больницу, мы похоронили убитых у дороги. Николай, глядя на маленькие холмики, сжал кулаки:

— Мне бы в кабину «чато». Одна хорошая очередь — и не было бы этих могил.

Я вытащил из кармана пистолет и три раза выстрелил в воздух.

Мы вернулись на базу поздно вечером, подавленные, в гробовом молчании. Гуттиэрес шмыгал носом, едва сдерживая слезы. Может быть, в убитых он видел собственных детей. А может, у него просто была очень чувствительная натура. Мне так и не удалось разгадать тайну его души. И уж тем более я не стал приставать к майору с глупостями вроде «а я говорил: так оно и будет!» Впрочем, с этого дня Гуттиэрес стал чаще прислушиваться к моим словам.

Глава 19

Справедливое возмездие

Сразу после начала нового, тридцать седьмого года, мне пришел приказ: остаться до марта и облетать новую партию самолетов. Николай стал инструктором — он учил молодых испанцев летать. Еще долго не увидеть мне семью. Я даже не знал, что с женой, как она себя чувствует: никаких писем мне отправлять не разрешалось. Проклятая секретность!

Был и положительный момент: все бомбардировщики улетели куда-то под Мадрид. Аэродром Альбасете остался в полном распоряжении летчиков-истребителей. Казалось, нам подарили целое небо!

Как-то ко мне забрел Гуттиэрес:

— Те два «Хейнкеля», которые устроили охоту за автомобилями с… вывезенными… как это по-русски… эвакуированными… Кавронес… Мерзавцы… Я хочу, чтобы ты подловил этих кавронес… и сбил. И еще одно. Мы тут голосовали всей базой. Решили закрепить за тобой личный истребитель, пока ты здесь. Можешь… э… взять любой из новых.

Облетав с десяток самолетов, я выбрал себе машину — сверхманевренную, легкую, точно пух, с хорошо отлаженным мотором, а главное — с новейшими пулеметами ШКАС. Правда, всего двумя вместо положенных четырех. Впрочем, скорострельность и без того выросла вдвое. Именно эти пулеметы спасли мне жизнь.

Кто проглядел поставки в Испанию секретного оружия, осталось неизвестным. Неугомонный Педро тут же начал проверку всей партии недавно прибывших машин. Таких самолетов оказалось всего два. Второй, вернее, первый, предназначался для некоего Пабло Паланкара. Как я узнал позже: это был псевдоним Павла Рычагова — опытного воздушного бойца.

ШКАСы, впрочем, доставляли немало проблем. Например, к ним не подходили обычные патроны — только специальные, «авиационные». С «пехотными» патронами пулеметы нещадно заклинивало — пулю просто вырывало из гильзы. Оружейникам — советским — приходилось тщательно следить, чтобы в самолеты загружались правильные боеприпасы.

Я превратился в одержимого. Каждый день я летал вдоль шоссе Альбасете — Мадрид в поисках «Хейнкелей», атаковавших автобусы с детьми. Вот только враг хитрил, постоянно меняя место и время своего появления. Я же не мог оставаться в небе дольше получаса — топливо быстро заканчивалось. Но все же в конце концов я обнаружил и наказал безжалостного и беспощадного врага.

Это произошло в середине февраля. Землю укрыл легкий снег — стоял необычный для юга Испании холод. Все полеты отменили, но Гуттиэрес сделал для меня исключение.

Мне пришлось надеть кротовую маску — иначе запросто можно было бы обморозить лицо и уши. Летные очки защищали глаза — впрочем, мы носили их в полетах всегда. Под комбинезон пришлось надеть шерстяную одежду, и я чувствовал себя надутым воздушным шариком, едва влезая в тесную кабину. Но неудобства меня не пугали. Главное — уничтожить врага.

Я поднялся на высоту в тысячу метров и полетел вдоль шоссе, ориентируясь на серую полосу, прорезавшую ровное снежное покрывало. На белом фоне я не сразу заметил светло-зеленые крылья «Хейнкелей». Зато противник увидел меня издалека.

Франкисты знали точно: им не уйти от И-15. Они бросились в бой, надеясь вдвоем одолеть меня. Разумеется, в мои планы такой исход не входил.

Я не стал играть с «Хейнкелями» в поддавки. Ушел от ведущего переворотом, встал в крутой вираж — самолет тряхнуло собственной спутной струей, и вот я в хвосте у ведомого. «Хейнкель» занял весь прицел. Свежая краска на фюзеляже поблескивала на солнце.