Максимилиан Жирнов – Именем Революции (страница 21)

— Вот тебе и приказ не вступать в бой, — сказал я. — На войне как на войне.

— Именно, — Педро развернулся и направился к ангарам.

Я несколько минут подумал, и побрел к стоянке самолетов. Новый истребитель уже был собран и готов. Я взлетел и, чтобы немного успокоить нервы, начал крутить высший пилотаж. Земля и небо менялись местами. Коричнево-голубой горизонт крутился и вертелся передо мной.

Внизу, задрав головы, испанцы восхищенно наблюдали за моими пируэтами. В нескольких километрах маленький, точно игрушечный, пассажирский поезд катил по сверкающим на солнце рельсам.

Я прошел низко над вагонами, развернулся, обогнал состав, сделал перед прильнувшими к окнам испанцами несколько бочек и пару мертвых петель и повернул обратно к аэродрому. Когда я приземлился и зарулил на стоянку, мотор зачихал и смолк: кончилось топливо. Надо все же внимательнее смотреть за его уровнем — иначе недалеко до беды.

В тот же день мы с Николаем начали патрулировать окрестности аэродрома. Благо, бензина в хранилищах авиабазы было много. Пока много.

Глава 18

Голубые автобусы

Моя командировка подошла к концу к началу нового, тридцать седьмого года. Точнее, на католическое Рождество. Техникам осталось собрать последнюю партию «чатос» и я уже готовился к предстоящим вылетам. Тут-то и достал меня майор Гуттиэрес. Франкистские «Хейнкели» не могли меня достать, а он все-таки достал, прижал к земле и вынудил сдаться. Вот такие они, испанцы.

Гуттиэрес забрел ко мне в комнату вечером, когда я уже собирался спать. Майор, как обычно, выглядел «на все сто» — тщательно отглаженный френч, безупречные стрелки на брюках и все та же пилотка с зеленой кисточкой. Интересно, давно Гуттиэрес держал в руках штурвал или ручку управления?

— Я простил вам… как бы это сказать… некоторое своевольство, Алехо… Альексей, — начал майор на ломаном, но вполне понятном русском языке. — Вы устроили дежурство без моего согласия. Но теперь мы… обязываем… да, обязываем сделать то, что нам нужно.

Признаюсь честно, я немного опешил. Так вот почему совершенно непригодного к войне Гуттиэреса назначили командиром базы. Из-за его знания русского языка! Но если уж сам ничего не умеешь, так слушайся советников! Впрочем, все негодование я оставил при себе. Увы, скрыть его у меня получилось плохо.

— Чего надо-то? — неприветливо, даже злобно спросил я.

— Не будь таким… напряженным. Расслабься. Рождество скоро!

— На носу.

Гуттиэрес растерянно потрогал кончик носа.

— Это как?

— В ближайшее время, — расшифровал я. — Так иногда говорят по-русски.

— А… — Гуттиэрес записал выражение в блокнотик. — Вот я и приглашаю тебя на встречу родов войск. Отказов не принимаю! Мероприятие состоится в городке Бельмонте. Это на полпути к Мадриду.

— А это ничего, что идет война?

— Кто же сражается на Рождество? — искренне изумился Гуттиэрес. — Это же святое! А насчет… эээ… перевозки не переживай. Я сам отвезу тебя и Николая на своей машине. Все хотят… как бы это сказать… заполучить себе в гости русо. Это очень почетное дело.

Мне оставалось только согласиться. Лишь бы этот невыносимый Гуттиэрес оставил меня в покое и дал выспаться.

С утра майор, как штык, уже был в моей комнате — опрятный и подтянутый. Неужели он боялся, что я сбегу или спрячусь? С него станется.

Я едва успел умыться, надеть обычные гражданские брюки и куртку — носить советскую форму русским специалистам запрещалось, как Гуттиэрес только что не силой потащил меня вниз, к автомобилю. Правда, мне все же удалось незаметно сунуть в карман пистолет и патроны. Вот только на этот раз моя жалкая хлопушка оказалась бесполезной.

Возле офицерского общежития нас ждал легковой автомобиль — кажется, «Форд». Николай уже был внутри — он удобно устроился на заднем сидении. Я плюхнулся туда же. Гуттиэрес сел рядом с водителем и скомандовал: «Аделанте!» Машина заурчала и плавно, мягко покатила сначала по бетонным плитам аэродрома, а потом по ровному асфальтированному шоссе. Дороги в Испании, как ни странно, оказались на редкость хорошими.

Мы обогнули Альбасете по окружной дороге, выскочили на магистраль и помчались по однообразной желто-коричневой равнине.

Стояла отличная погода — ни малейшего ветерка, ни тумана. Над горизонтом поднялось солнце — негреющее, холодное для Испании. По небу плыли легкие облака. Солнце то и дело стыдливо скрывалось за белой кисеей, но потом его лучи вновь пробивались, заливая дорогу веселым ярким светом. Чудесная прелюдия для массового убийства. Например, внезапного авианалета.

Меня вдруг швырнуло вперед и прижало к двери. Я уж подумал, что вывалюсь из машины, но через секунду сообразил: бояться нужно совсем другого.

Блеснули широко расставленные фары. Тяжелый грузовик выскочил нам навстречу, и наш водитель вывернул руль, уходя от столкновения. Мы чудом разминулись. Гуттиэрес забыл об этикете и смачно выругался, потрясая кулаком в адрес шофера грузовика. Сейчас я прекрасно понимал майора: закончить свои дни в автокатастрофе, не убив напоследок хотя бы одного врага — не самый удачный вариант.

К счастью, мои опасения насчет атаки с воздуха оказались напрасными. Мы доехали до Бельмонте без приключений, если не считать инцидента с грузовиком.

Разумеется, Гуттиэрес не упустил возможности похвастаться перед иностранными гостями местной достопримечательностью мирового уровня: прямо перед нами выросли массивные, монументальные стены средневекового замка. Выстроенное на вершине холма сооружение, надо сказать, впечатляло: казалось, что башни, похожие на шахматную ладью, царапают небо. Жаль только, в современной войне замок вряд ли как-то поможет защитникам Бельмонте.

— Тысяча четыреста пятьдесят шестой год! — гордо бросил майор. — Остался почти в первозданном виде!

Стены и башни замка остались позади. Мы въехали в Бельмонте. Небольшой городишко выглядел опрятным и ухоженным, если не считать потрескавшегося асфальта. Судя по всему, жители были заняты предстоящим праздником: редкие прохожие брели по узким улочкам. Наш автомобиль неспешно катил между выбеленных одноэтажных домов. Гуттиэрес неожиданно разговорился:

— Кроме замка, что еще… интересного есть в Бельмонте?

Я пожал плечами. Николай сделал то же самое, точно соединенный со мной электрическим проводом.

— Старинная арена для корриды. Жаль только, боя быков не будет — не сезон. Зато будет представление! Возможно…

Водитель остановил «Форд» у круглого каменного сооружения.

— Бамос, мучачос! — воскликнул Гуттиэрес. — За мной!

Мероприятие, как оказалось, устроили не для всех. Двое вооруженных часовых проверяли документы и военную форму. Нас поначалу не хотели пропускать — мы с Николаем были в обычной гражданской одежде. Гуттиэрес несколько минут о чем-то спорил, энергично жестикулируя.

— Ну, мы тогда пойдем, — сказал я по-русски. — Сами погуляем как-нибудь.

— Вот теперь я верю, что это настоящие русо! — просиял часовой. Разумеется, он сказал это по-испански. — Бамос, камрадес!

Мы прошли внутрь. Не сказал бы, что трибуны были забиты военными до отказа — свободных мест хватало на всех. На грубо сколоченной сцене выступала с пламенной речью женщина лет сорока в простом поношенном пальто. Лицо ее было печально и сурово. Что говорила Долорес Ибаррури — я узнал ее сразу, осталось загадкой. Слишком уж ее испанский отличался от того, который я изучал на авиабазе.

— Испанский народ готов умереть стоя, а не жить на коленях! Но пасаран! — закончила она.

— Но пасаран! — в один голос воскликнули все на трибунах.

Я же смотрел вверх — не покажутся ли «Хейнкели»? Но небо оставалось чистым и ясным.

За Долорес Ибаррури выступал какой-то унылый мужчина — как выяснилось, генеральный секретарь испанской Коммунистической партии. Его слова «сражайтесь за свободу» зрители встретили восторженными аплодисментами и овациями. Вдруг я почувствовал, что на меня направлены взгляды десятков пар глаз.

— Все ждут тебя! — шепнул Гуттиэрес. — Скажи… русское слово. Я переведу.

Майор только что не вытолкал меня на сцену. Я оглядел притихших испанцев и произнес:

— Я — летчик-испытатель, а не политик и особо языком не владею… разве что когда обедаю. Поэтому моя речь будет короткой. Слов, пусть и хороших, прекрасных, за последнее время было сказано немало. Пора бы перейти к делу. Аделанте! (Вперед).

— Аделанте! — все на трибунах встали, как один, и вскинули руки. — Рот-фронт! Но пасаран!

— Но пасаран! — выкрикнул я, возвращаясь на свое место.

Официальная часть закончилась. К этому времени окончательно стемнело и на сцене зажглись электрические лампы. На светомаскировку испанцы плевали с высокой горы. Впрочем, вряд ли «Хейнкели» летают по ночам. Наверное, можно расслабиться. Или все же нет? Мы тогда не знали главного: через четыре месяца мир будет потрясен бомбардировкой Герники — город сотрут с лица земли. Фашисты покажут всем свое истинное лицо. Но пока еще война казалась рыцарской, джентльменской.

Судя по всему, мои слова «пора перейти к делу» испанцы поняли по-своему: вместо подготовки к решительному наступлению начался рождественский концерт. Нет, а чего я хотел? Чтобы командование немедленно созвало военный совет? Слишком наивно с моей стороны ожидать чего-то серьезного от людей, которые даже патрулирование ключевого аэродрома организовать не могут. В конце концов я махнул на все рукой и присоединился к веселью. Будь что будет. Не все время же ходить с кислой миной.