Максим Журавлёв – The Жигало (страница 4)

– Врач, – ответил я. – Лечебная физкультура, реабилитация.

– Ого, – бровь поползла вверх. – Интеллигент. А в морду кому-нибудь мог дать?

– Мог, – ответил я спокойно. – Но только если заслуживал.

– А если не заслуживал, но надо?

Я посмотрел ей в глаза. Выдержал паузу.

– В медицине это называется «терапия». Некоторым помогает.

Она расхохоталась – громко, каркающе, запрокинув голову. В смехе не было тепла, была власть. Она смеялась не потому, что ей смешно, а потому что могла себе позволить.

– Мне нравится, – сказала она, отсмеявшись. – Ты с юмором. Это хорошо. С тобой не скучно будет. А то некоторые сидят как истуканы, слова не вытянешь.

Она налила себе ещё, кивнула на мою рюмку. Я покачал головой.

– Я за рулём, – соврал я.

– Метро, что ли? – усмехнулась она. – Ладно, дело твоё.

Ужин тянулся медленно, как болезнь. Она говорила без остановки – о муже, который «дурак и изменяет, но я его содержу», о детях, которые «выросли неблагодарными свиньями», о бизнесе, о подругах, о том, как её достало всё и все. Я слушал, кивал, задавал нейтральные вопросы, стараясь не попадаться на крючок.

Она то и дело касалась меня – клала руку на запястье, поправляла воображаемую соринку на пиджаке, гладила по колену под столом. Прикосновения были собственническими, требовательными, без намёка на нежность. Так гладят дорогую вещь, которую только что купили и ещё не решили, подходит ли она.

К концу ужина она захмелела – несильно, но заметно. Глаза стали масляными,

движения – развязными.

– Поехали ко мне, – сказала она, когда официант убрал тарелки. Это был не вопрос. Приказ. Я кивнул.

Её дом оказался не квартирой, а особняком в Серебряном Бору. Огромный, трёхэтажный, с башенками и колоннами – аляповатый, безвкусный, но дорогой. Внутри – позолота, хрусталь, мрамор, всё кричало о деньгах и кричало фальшиво.

– Нравится? – спросила она, ведя меня через холл.

– Впечатляет, – ответил я дипломатично.

– Муж строил, – она махнула рукой. – Думал, меня задобрить. А мне здесь душно.

Я люблю море. Но ему плевать.

Она привела меня в спальню. Там стояла огромная кровать под балдахином, и при виде её меня кольнуло нехорошее предчувствие.

– Раздевайся, – сказала она, садясь в кресло.

Я начал раздеваться. Медленно, без вызова, но и без суеты. Она смотрела, прищурившись, и в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри всё сжималось. Оценка. Проверка. Право собственности.

Когда я остался в одних трусах, она остановила жестом.

– Дальше не надо. Подойди. Я подошёл. Она протянула руку, провела пальцем по шраму на бедре.

– Откуда?

– Пуля, – ответил я коротко.

– Воевал? – Служил.

– Ух ты, – в голосе появилось что-то похожее на уважение.

– Настоящий мужчина. А теперь стоишь тут в трусах перед старой бабой за деньги. Каково это?

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что любые слова сейчас были бы проигрышем. Она усмехнулась, встала, подошла вплотную. Положила руки мне на плечи, сжала мышцы.

– Сильный. Умный. Красивый. И продаёшься. Как же так вышло, а?

– Жизнь, – ответил я. – Жизнь, – повторила она.

– Ладно. Развлекай меня.

Она прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал жар, идущий от неё сквозь тонкий шёлк халата. Запах её духов – тяжёлых, восточных, с нотами сандала и чего-то терпкого – смешался с запахом пота, выступившего от волнения. Её руки скользнули по моей спине, царапнули ногтями кожу, оставляя едва заметные следы.

– Целуй меня, – приказала она, запрокидывая голову.

Я наклонился, коснулся её губ. Она ответила жадно, почти агрессивно, впиваясь в мой рот, кусая губы до лёгкой боли. Её язык скользнул внутрь, требуя, доминируя. Я подчинился, позволяя ей вести, но внутри оставался холодным, отстранённым, наблюдающим.

Она оторвалась, тяжело дыша.

– Раздень меня. Я развязал пояс халата, и шёлк упал на пол. Она стояла передо мной в одном белье – дорогом, кружевном, чёрном, которое подчёркивало её ещё не увядшее тело. Кожа была бледной, с сеточкой морщин на шее и чуть дряблой кожей на внутренней стороне бёдер, но в полумраке спальни это было почти незаметно. Грудь – тяжёлая, в кружевном бюстгальтере, приподнятая, чтобы выглядеть моложе.

– Нравится? – спросила она, и в голосе её вдруг проскользнула неуверенность.

– Вы красивая, – ответил я, и это было почти правдой. Не той красотой, которой учат в журналах, а красотой женщины, которая много жила и много чувствовала. Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

– Ложись.

Я лёг на кровать. Она забралась сверху, оседлала меня, прижимаясь бёдрами. Я чувствовал жар её тела даже сквозь ткань трусов. Она наклонилась, провела языком по моей шее, ключице, груди. Её волосы щекотали кожу, пахли дорогим шампунем и чуть-чуть табаком.

– Ты напряжён, – прошептала она, кусая мой сосок. – Расслабься. Это всего лишь игра.

Я закрыл глаза и позволил себе провалиться в ощущения. Её руки, её губы, её дыхание – всё это было просто набором сигналов, которые тело воспринимало, а сознание пропускало мимо. Я думал о том, чему учили в спецназе: когда больно – думай о чём-то другом. Здесь было не больно, но принцип тот же. Отключиться. Стать машиной.

Она стянула с меня трусы, и я почувствовал её ладонь, сжимающую меня. Влажную, горячую, нетерпеливую.

– Хорошо, – выдохнула она. – Очень хорошо. Она приподнялась, и я вошёл в неё. Медленно, глубоко, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня. Она застонала, запрокинув голову, и начала двигаться – сначала плавно, потом всё быстрее, входя в ритм, который был нужен только ей.

Я смотрел на неё снизу. В полумраке спальни, при свете фонарей, пробивающемся сквозь жалюзи, она была почти красивой. Глаза закрыты, губы приоткрыты, на лбу выступила испарина. Она не играла сейчас, не доминировала – она просто была женщиной, которая брала своё. Её дыхание участилось, стоны стали громче. Она впилась ногтями мне в грудь, царапая кожу, и я чувствовал, как её тело начинает дрожать, приближаясь к краю.

– Да, – прошептала она. – Да, ещё…

Я приподнял бёдра, входя глубже, и это стало последней каплей. Она выгнулась, вскрикнула – негромко, сдавленно, будто боясь, что кто-то услышит – и замерла. Я чувствовал, как внутри неё пульсирует, как волна за волной проходит сквозь её тело, заставляя мышцы сокращаться в сладкой судороге.

Она обмякла, упала мне на грудь, тяжело дыша. Я обнял её, гладя по спине, и чувствовал, как по её щеке течёт слеза.

– Тихо, – сказал я. – Всё хорошо.

– Дурак, – прошептала она. – Это не от боли.

– А от чего? – Оттого, что я забыла, как это бывает. По-настоящему.

Я молчал. Потому что не знал, что ответить.

Потом она отстранилась, посмотрела на меня – и в глазах её была ненависть.

– Убирайся, – сказала она тихо. – Одевайся и убирайся.

Я встал, оделся. Она сидела на кровати, отвернувшись к окну, и не смотрела на меня. В дверях я обернулся.

– Лариса Викторовна…

– Пошёл вон, – не оборачиваясь. Я вышел.

Ночной Серебряный Бор спал. Я шёл к станции, и ветер хлестал по лицу, и мысли в голове были тяжёлые, как камни. Я вспомнил её дрожь. Её всхлип. Её ненависть в конце.

Она ненавидела меня не за то, что я сделал. Она ненавидела меня за то, что я увидел. Увидел её настоящую – слабую, одинокую, жалкую. Эту часть себя она прятала от всех, а я увидел случайно, потому что обнял не вовремя.

Или вовремя? Я не знал.

Домой я добрался под утро. Лёг, уставился в потолок. Перед глазами стояло её лицо – сначала надменное, властное, потом – детское, испуганное, с дрожащими губами.