Максим Журавлёв – The Жигало (страница 5)

Я достал телефон, открыл заметки и написал:

«Лариса В. 52 года. Муж – фигура. Дети ненавидят. Одиночество, прикрытое хамством. Боится жалости больше, чем смерти. Хочет, чтобы её обнимали, но не может попросить. Когда получает – ненавидит дающего. Защита: нападение. Уязвимость: спина, шея, внутренняя сторона запястий. Прижимается, когда дрожит».

Я перечитал написанное. Зачем я это пишу? Чтобы контролировать? Чтобы не забыть, что они все – люди? Чтобы сохранить себя?

Или чтобы построить картотеку, которая однажды поможет мне выжить в этой игре?

Я не знал. Но запись оставил.

Утром пришло сообщение от Елены: «Лариса Викторовна просила тебя больше не присылать. Что случилось?»

Я набрал ответ: «Ничего. Я сделал всё, как надо».

Пауза. Потом Елена ответила: «Странно. Она сказала, что ты „слишком настоящий“. Это у них значит что-то плохое. Отдохни пару дней, найдём другую».

Я отложил телефон.

Слишком настоящий. Интересный диагноз. Я думал, что, наоборот, надеваю маску. А оказывается, маска – это и есть я. Тот, кто умеет слушать, чувствовать, обнимать, когда надо. Только вот зачем это всё, если в конце всё равно пошлют?

Я встал, сделал сто отжиманий. Потом ещё сто. Мышцы горели, и это было приятно – чувствовать боль, которую ты выбрал сам, а не получил от жизни.

Вечером я сидел на кухне, пил чай, смотрел в окно. Соседка снизу опять варила щи. За стеной ругались алкоголики. В мире было всё как всегда.

А я думал о Ларисе Викторовне. О том, как она дрожала в моих руках. О том, как она ненавидела меня за эту дрожь.

И о том, что через неделю выйду на новую встречу. И снова надену маску. Потому что без маски в этом мире не выжить.

Но маска прирастает к лицу. Это я знал точно. В спецназе видел ребят, которые так и не смогли её снять. Они и сейчас где-то там – пьют, воюют, или просто смотрят в стену пустыми глазами.

Я не хотел стать таким. Но выбора не было.

Выбор был только между масками. Какую наденешь сегодня – такую и будешь носить, пока не сотрётся до дыр.

Или пока не сотрёт тебя.

Глава 3. Тренер

После Ларисы Викторовны я три дня не выходил из дома. Не потому, что было стыдно или больно – нет, с этим я справлялся. Просто внутри образовалась пустота, которую нечем было заполнить. Я отжимался, читал, смотрел в потолок – пустота не уходила. Она сидела где-то под рёбрами и тихо ждала, когда я снова начну себя продавать.

Елена не звонила. Видимо, давала время прийти в себя или искала подходящую кандидатуру, которую мой «слишком настоящий» формат не спугнёт. Я не обижался. В конце концов, я был для неё товаром – товар с дефектом, который нужно пристроить по выгодной цене.

На четвёртый день телефон ожил.

– Есть одна женщина, – сказала Елена без предисловий.

– Светлана, пятьдесят пять лет. Бывшая спортсменка, чемпионка по плаванию, сейчас на инвалидности. После аварии. Она не хочет ужинов и ресторанов. Ей нужна помощь.

– Помощь? – переспросил я.

– ЛФК. Реабилитация. Массаж. Она передвигается с трудом, но деньги есть. Ищет не сиделку, а человека, который сможет восстановить её тело. Понимаешь?

Я понимал. Впервые за всё время Елена предлагала мне не роль любовника или собеседника, а работу, для которой у меня действительно были руки.

– Я согласен, – сказал я.

– Даже цену не спросишь?

– Какую цену? Она назвала сумму. В три раза больше, чем платила Ирина Сергеевна. Я молчал.

– Это не благотворительность, – добавила Елена. – Она богата. И она готова платить за результат. Если поможешь – будешь получать столько же постоянно. Если нет – наймёт другого. Твоя задача – не переспать с ней, если она не захочет. Твоя задача – поставить её на ноги. Буквально.

– Я понял.

– Тогда завтра в десять утра. Адрес пришлю.

Дом на Фрунзенской набережной оказался сталинской высоткой с лепниной и мраморным холлом. Консьержка посмотрела на меня подозрительно, но адрес пропустила. Лифт, ковровая дорожка, тяжёлая дверь с медной табличкой – никакой фамилии, только номер квартиры.

Открыла мне женщина в инвалидном кресле. И первое, что я увидел, были глаза. Синие, живые, с той особенной глубиной, которая бывает у людей, много переживших и не сломавшихся. Короткие седые волосы, спортивная стрижка, широкие плечи – даже в кресле чувствовалась порода.

– Светлана, – сказала она, протягивая руку. Рукопожатие оказалось крепким, мужским.

– Александр.

– Знаю. Елена мне всё рассказала. Врач, спецназ, спорт. Заходи.

Я вошёл в квартиру. Светлая, большая, но не безвкусно-дорогая, как у Ларисы, а уютная – дерево, книги, фотографии на стенах. На одной – молодая женщина на пьедестале, с медалью на шее, мокрая после заплыва, смеющаяся. Я узнал её.

– Олимпиада-88, – сказала Светлана, перехватив мой взгляд. – Сеул. Два золота. Иллюзия, что это навсегда. Она развернула кресло и покатила в гостиную. Я пошёл следом.

– Елена говорит, ты можешь помочь, – продолжила она, останавливаясь у окна. – Я перепробовала всё. Лучшие клиники, лучшие врачи, лучшие массажисты. Результат – ноль. Немцы сказали: никогда не встанешь. Швейцарцы сказали: смирись. Американцы взяли кучу денег и сказали: будем пробовать. Я устала пробовать.

Она повернулась ко мне. Взгляд – испытывающий, жёсткий.

– Зачем ты здесь? Из-за денег?

– Да, – ответил я честно. Она усмехнулась.

– Хоть не врёшь. Садись. Рассказывай, что умеешь.

Я сел на диван напротив неё и начал рассказывать. О лечебной физкультуре, о реабилитации после травм, о том, как работал с пожилыми людьми в центре. Она слушала внимательно, иногда задавала вопросы – профессиональные, точные. Спортсменка, она знала тело лучше многих врачей.

– Покажи руки, – попросила она.

Я протянул руки. Она взяла их, повертела, ощупала пальцы, ладони, запястья. Кивнула.

– Руки у тебя правильные. Сильные, но чувствующие. Это редкость. У массажистов либо сила без чувства, либо чувство без силы. Ладно, давай пробовать.

Мы начали на следующий день. Я приезжал к десяти утра, работал до часу, потом уходил. В первый день просто смотрел её карту, разговаривал, оценивал подвижность. Ноги не работали совсем – последствия удара, повреждение позвоночника. Операция была, но нервные окончания восстанавливались медленно, если вообще восстанавливались.

– Немцы сказали, что шансов нет, – повторила она, когда я закончил осмотр.

– Немцы не боги, – ответил я. – Шанс есть всегда. Вопрос в том, сколько сил вы готовы вложить.

– Я готова на всё, – сказала она тихо. – Только не жалей меня. Жалости я не выношу.

Я кивнул. Жалость я и не собирался предлагать.

Мы начали с малого – пассивная гимнастика, разработка суставов, лёгкий массаж, чтобы не атрофировались мышцы. Я показывал ей упражнения, которые она могла делать сама, сидя в кресле. Она выполняла с упрямством, достойным олимпийской чемпионки. Пот заливал глаза, руки дрожали, но она не останавливалась, пока я не говорил «хватит».

На пятый день она впервые почувствовала тепло в пальцах ног. Посмотрела на меня с недоверием.

– Это не может быть, – сказала она.

– Может, – ответил я. – Кровообращение восстанавливается. Это первый шаг.

Она заплакала. Беззвучно, отвернувшись к окну, чтобы я не видел. Я сделал вид, что не заметил.

Прошло две недели. Мы работали каждый день, и между нами возникло то, чего я не ожидал – доверие. Не любовное, не клиентское, а какое-то человеческое, глубинное. Она рассказывала о спорте, о том, как после победы её носили на руках, а после травмы забыли все, включая федерацию и друзей. Я рассказывал о спецназе, о Сирии, о том, как трудно возвращаться к мирной жизни.

– Ты скучаешь по адреналину? – спросила она однажды.

– Нет, – ответил я. – По братству скучаю. По людям, которым можно верить.

– А здесь есть такие?

Я посмотрел на неё. Она сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела на меня своими синими глазами, в которых за полвека накопилось столько боли, что хватило бы на целый полк.

– Вы – есть, – сказал я.