Максим Журавлёв – The Жигало (страница 3)
У подъезда она остановилась, повернулась ко мне.
– Вы зайдёте? Вопрос прозвучал обычно, будто она спрашивала о погоде. Но в глазах было напряжение – она не знала, чего ждать. Отказа? Согласия? Неловкости?
– Если вы хотите, – ответил я.
– Я хочу, – сказала она просто. Лифт поднимался медленно, и в этом зеркальном прямоугольнике мы стояли рядом, и я чувствовал её запах – дорогие духи, вино, чуть-чуть пота, выступившего от волнения. Она молчала, и я молчал.
Квартира оказалась огромной, с панорамными окнами на Москву-реку, с белыми стенами и чёрной кожаной мебелью. Красиво, холодно, безлико – как в гостинице. Дизайнерский ремонт за миллионы, в котором не чувствовалось жизни.
– Чаю? – спросила она.
– Кофе, если можно. Она ушла на кухню, а я остался в гостиной. Подошёл к окну, посмотрел на огни, на отражение города в реке. Сзади послышались шаги. Она подошла близко, почти вплотную. Я чувствовал её дыхание на своей шее.
– Красиво, – сказала она про вид.
– Да, – ответил я. Она положила руку мне на плечо. Лёгкое прикосновение, вопросительное. Я повернулся.
Она смотрела снизу вверх – я был выше на голову, и это, кажется, ей нравилось. В её глазах было что-то детское, беззащитное, совсем не соответствующее её возрасту и статусу. Девочка, которая хочет, чтобы её обняли.
Я обнял.
Она прижалась, уткнулась носом мне в грудь, и я почувствовал, как она делает глубокий вдох, вдыхая мой запах. Руки её скользнули по спине, сжались на ткани пиджака. Секунда, другая – и она отстранилась, взяла меня за руку и повела в спальню.
Там было темно, только свет фонарей пробивался сквозь жалюзи, рисуя полосы на постели. Она разделась сама, быстро, будто стесняясь своего тела, хотя стесняться было нечего – ухоженное, подтянутое, с налётом возраста, который не портит, а добавляет глубины. Легла, накрылась простынёй, смотрела, как я раздеваюсь.
Когда я лёг рядом, она придвинулась, положила голову мне на плечо. И замерла.
– Можно просто полежать? – спросила она тихо.
– Можно всё, что вы хотите, – ответил я. И мы лежали. Минут десять, может, больше. Я гладил её по волосам, чувствуя, как напряжение уходит из её тела волна за волной. Она молчала. Я молчал. Это было странно – близость без слов, без секса, просто тепло двух тел, усталых от одиночества.
Потом она уснула.
Я не спал. Лежал и смотрел в потолок, слушая её ровное дыхание. В голове было пусто и тихо, как бывает после боя, когда адреналин схлынул, а новый ещё не пришёл. Я думал о том, что сейчас произошло. Или не произошло.
Она заплатила за вечер. За ужин. За разговор. За то, что я был рядом. За то, что уснула в моих руках и чувствовала себя в безопасности. Это стоило тридцать тысяч рублей.
Я осторожно высвободил руку, встал, оделся в темноте. На тумбочке оставил записку: «Спасибо за вечер. Александр». И вышел.
Домой я вернулся в два ночи. В коммуналке пахло щами – соседка снизу варила на всю неделю. Я разделся, повесил костюм на плечики, долго стоял под душем, смывая с себя её духи, её прикосновения, её тихий сон на моём плече. Лёг в кровать, уставился в потолок. В голове крутилась одна мысль: «Я не чувствую брезгливости. Почему я не чувствую брезгливости?»
Должно быть стыдно. Должно быть гадко. Я продал себя за тридцать тысяч, даже не за секс – за присутствие. За то, что был живой грелкой, заменой мужу, которого у неё нет, сыну, который далеко, отцу, которого, возможно, никогда и не было.
Но вместо стыда было странное, почти незнакомое чувство. Я был нужен. Реально нужен. Не как тело для удовлетворения, а как человек, с которым можно просто лежать и молчать, чувствуя себя в безопасности.
Может, это и есть та самая философия, которую я искал?
Я усмехнулся в темноте. Философия жиголо: «Я лечу души через тело».
Утром пришло сообщение от Елены: «Клиентка довольна. Заказ на постоянной основе, два раза в неделю. Поздравляю, ты прошёл проверку».
Я долго смотрел в экран. Потом набрал ответ: «Спасибо. Буду работать».
И пошёл делать зарядку. Сто отжиманий, сто пресс, растяжка. Тело должно помнить, что оно не только товар, но и инструмент. Инструмент выживания.
Где-то глубоко внутри теплилась мысль, что однажды этот инструмент пригодится для чего-то настоящего. Но пока я её гасил. Как гасил все мысли, мешающие выполнять задачу.
В спецназе учили: «Не думай – делай. Придёшь домой – надумаешься».
Только домой я прийти не могу. Потому что этот дом – коммуналка с запахом щей – не дом. А настоящего дома у меня теперь нет.
Есть только роли. И новая роль, кажется, начинается.
Глава 2. Маска
Неделя до следующего заказа пролетела в серой монотонности. Я ходил в магазин за продуктами, делал растяжку на полу в комнате, читал старые учебники по анатомии – просто чтобы не забыть, кто я. Деньги, полученные от Ирины Сергеевны, ушли на коммуналку, долги и минимальный запас еды. Осталось три тысячи.
Три тысячи – это пропасть между мирами. В одном мире на них можно прожить неделю, питаясь гречкой и куриными сердцами. В другом мире это цена одного бокала вина в ресторане, где я ужинал с Ириной.
Я поймал себя на том, что вспоминаю её чаще, чем стоило бы. Не как клиентку, не как эпизод – как человека. Её запах, её дыхание во сне, то, как она прижималась и сразу становилась беззащитной. Я отгонял эти мысли. Привязанность – роскошь, которую я не могу себе позволить. В моей новой профессии привязанность – это нарушение техники безопасности.
Елена позвонила в пятницу вечером.
– Готов к следующему выходу?
– Всегда готов, – ответил я, и в голосе против воли проскользнула армейская интонация.
– Отлично. Завтра, девятнадцать тридцать, «Чайка» на Садовом. Клиентка – Лариса Викторовна, пятьдесят два года. Муж – фигура, фамилию не скажу, но ты её узнаешь, когда увидишь. Будь аккуратен.
– Что значит «аккуратен»? Пауза. Елена вздохнула, и в этом вздохе мне послышалось что-то похожее на вину.
– Она требовательная. Не всем нашим мальчикам с ней комфортно. Но она хорошо платит. Очень хорошо. Твоя задача – продержаться вечер. Если что-то пойдёт не так – улыбайся и терпи. Потом разберёмся.
– Что значит «не комфортно»?
– Александр, – Елена впервые назвала меня полным именем, и это прозвучало как предупреждение. – Ты бывший военный. Ты должен уметь терпеть. – Я умею терпеть боль. Унижения – не обязательно.
– Кто говорит об унижениях? – голос Елены стал мягче, почти ласковым. – Просто у неё свои… особенности. Она любит доминировать. Но в рамках. Ничего такого, с чем бы ты не справился.
Я промолчал. В рамках – понятие растяжимое. В спецназе у нас тоже были свои «рамки» – пытать пленного можно, но так, чтобы не насмерть. Тоже рамки.
– Я понял, – сказал я.
– Умница. Завтра пришлю детали. Она отключилась, а я ещё долго сидел на табуретке, глядя в окно на серую стену соседнего дома. Пятьдесят два года. Требовательная. Любит доминировать. Муж – фигура.
Я усмехнулся. В Сирии мне приходилось иметь дело с людьми, которые любили доминировать. У них были автоматы и ножи. У этой женщины, надо полагать, только деньги и власть. Но власть иногда страшнее автомата. Я лёг спать пораньше, но долго не мог уснуть. Вспоминался инструктор по психологической подготовке, майор Сомов. Он говорил: «Запомни, боец: страх – это не трусость. Страх – это сигнал. Если ты боишься, значит, ты оценил угрозу и готовишься к ней. Трусость – это когда ты подчиняешься страху и перестаёшь думать. Не подчиняйся – и выживешь».
Я не боялся. Я готовился.
Ресторан «Чайка» оказался местом для своих. Ни вывески, ни намёка на пафос – просто дверь в сталинском доме, табличка с номером, кованая ручка. Внутри – полумрак, тяжёлые портьеры, официанты в чёрном, говорящие шёпотом. Посетители – сплошь пары, возраст за сорок, дорогие часы на запястьях женщин и дорогие лица у мужчин.
Я пришёл ровно в 19:30, как просили. Метрдотель, даже не спросив фамилии, проводил меня в отдельный кабинет в глубине зала.
Она уже была там.
Лариса Викторовна сидела за круглым столом, накрытым на двоих, и пила что-то прозрачное с оливкой – мартини или водку, не разобрать. Лет пятьдесят пять, определил я, хотя Елена сказала пятьдесят два. Высокая, крупная, с той особенной грузностью, которая бывает у женщин, переставших следить за собой в какой-то момент, а потом пытавшихся наверстать упущенное косметологами и массажистами. Лицо – гладкое, но безжизненное, как у восковой куклы. Ботокс, наверное, или что-то подобное. Глаза – маленькие, цепкие, смотрящие с насмешкой.
– Явился, – сказала она вместо приветствия. Голос низкий, прокуренный. – Садись. Выпьешь?
– Здравствуйте, – сказал я, садясь напротив.
– Если вы пьёте – составлю компанию.
– Умеешь отвечать, – она усмехнулась и щёлкнула пальцами официанту,
стоящему в углу. Тот материализовался мгновенно. – Ему то же, что у меня.
Передо мной появилась рюмка с прозрачной жидкостью. Я пригубил – водка, хорошая, мягкая, но водка. Я пить не планировал, но отказаться означало начать вечер с конфликта. Я сделал глоток, поставил рюмку.
Она смотрела на меня в упор, изучая, как товар на витрине.
– Хорош, – сказала наконец. – Елена не врёт. Глаза умные. Сразу видно – не пустышка. Чем занимался до?