Максим Волжский – Сборник рассказов (страница 1)
Максим Волжский
Сборник рассказов
Домовой
Жил я не тужил в старом, уютном доме со скрипучими, как прадедовская кожанка чекиста, ступеньками. Здорово было.
Знаете, что больше всего мне нравилось в том доме? Да ни за что не догадаетесь. Дымоход! Русско-американские горки – отдыхают!
Полное расслабление… и я поднимаюсь на парах кухонного варева до самой крыши. А та-а-ам…
Катался я с первого этажа по пятый. Потому что дом «хрущёвка» называется. Сначала, значится, в ём жила бабка с дедом, а затем их дети сменили. Ну а после и внуки.
Сдружился я с этой семьёй.
Поначалу запугивал – лет так тридцать пять. Ну как запугивал – играл, развлекался, седин прибавлял.
Мебель на кухне дряхлая была. Повисну, бывало, на дверце и давай скрипеть посреди ночи. Деду наплевать, он фронтовик. Пузырёк раздавит, уснёт и всё в атаку ходит. Так кричал «ура», что обделаться можно.
Сразу скажу: я старого не трогал, поскольку бесполезно, потому что дед – кремень! А вот с бабулей можно и поиграть. Она даже милицию вызывала.
Шалил я и садился по ночам ей на грудь, а днём заначки от деда перепрятывал.
Бабуля под матрас рублей тридцать заныкает, а я их в шкаф, к иголкам и пуговицам. Она найдёт и под ванну за кирпич, а я за унитаз перетаскиваю. Вот и вызвала она однажды людей в форме.
Пока суть да дело, заявление писали, чего-то бабулю опрашивали – я спёр у участкового фуражку и в тазик с бельём подкинул. Во хохма была! Бабка орёт: «Видите, видите, что творится?!»
Пока они спорили, как шапка с кокардой могла очутиться в тазу, я в заявлении большими буквами нацарапал: «МЕНТЫ-КОЗЛЫ» – и подписался – «ДЕД»!
Участкового как ветром сдуло. Больше его не видел, да и бабулю перестал пугать. Жалко её: хорошая, честная женщина. Тем более что она стала мне конфетки подкладывать на подоконник, а дед даже стопку налил. Я, конечно, эту лабуду не ем, не пью, но приятно.
***
В квартире поселились другие люди. Дети стариков.
Им уже под сорок. Двое малышей у них: одному пятнадцать, второго в армию собирают, – и собака ещё – чтоб её! Пёс вредный – психованный! Лает круглые сутки. Чует меня, зараза, но не видит. А я перед мордой встану и дую ему прямо в нос. Он водит мокрым пятачком – нюхает. Затем как зальётся, и на весь день гавканье.
Не понравился мне лохматый. Собак я в целом уважаю, а этот был особенный: голосистый, злобный, наверное, о свободе мечтал. Но где та свобода? Нет её. Свободу заслужить надо или силой брать. Длинный поводок и три прогулки у забора – вот и всё раздолье собачье. Как тут не взбеситься? И решил я извести пса – добить зубастое чудовище. Хотел, чтобы выгнали его. Пущай бродит себе во дворах – наслаждается волюшкой.
Ночью пристроился я рядом с Тузиком и шепчу ему в ухо. Он терпит. Молчит – знает, что достанется от хозяев. А я не отстаю: песни пел, анекдоты травил, даже книжку читал – про Муму. Барбос всё слышит, всё соображает, одного не поймёт, кто его достаёт круглосуточно. И сломался ушастый. Сон пропал у него, и стал он злиться да выть по ночам.
Тузику наплевать, есть на небе луна или нет, он до слёз заливается – во всю глотку. И люди сон потеряли. Ходют, бродют – ругаются, пса на улицу тащат, может быть, он на двор хочет? Да какой там двор?
Блохастый трепещет! Я ему Тургенева читаю, самое интересное место – Муму вот-вот коньки откинет, а они его на улицу?! Ну юмористы!
Три ночи собачка спать не давала. Но псину не выгнали. Люди совестливыми оказались: со стальными нервами, будто им приплачивали за страдания, – и богобоязненными не по времени. Потому обратились они к религиозным деятелям, уверовав, что злой дух вселился в животное. Мол, с чего вдруг собачке выть по ночам, нос под хвост прятать и от косточки отказываться.
Пошли они в храм. Жалились там.
Привели в дом священника. Мощный такой был батюшка!
Он уж и кадилом махал, и картинки над дверьми лепил. Всю квартиру забрызгал, а наследил-то сколько? Ходил от стены к стене, бесов искал, которых я давно сам изгнал и с тех пор не пускаю в дом нечисть разную.
Вижу святого отца и думаю: ах вот вы как со мной? Ну ладно…
Склонился я над ухом мохнатым и следующую сказку рассказываю – о собаке Павлова.
Барбос послушал чуток и ужаснулся от зверства людского. И с испуга завыл, да так протяжно и уныло, словно жить до утра осталось, и нет ни одного шанса на спасение барбосьей души.
Поп что-то шепчет, лысину чешет, ничего не понимает. А вся семья на взводе. Ждёт от священника чуда, – а лето было, жара… Я совершенно случайно батюшке под рясу забрался, смотрю – мать его, пальма банановая, да он шотландец! Гол как сокол: ни трусов тебе, ни тряпочки. Я хвать за причинное место и повис под одеянием просторным. Вишу, хохочу – пса кличу: «Шарик, ядрёна ты вошь! Тузик, хрен ты волосатый, иди ко мне!»
Пёс прям одурел.
Ходит за попом, тычется тому в зад, рычит, скалится.
Священник – то ли с будуна, то ли просто дурак – соображалка совсем не работает. Его же учили в семинариях разных, что да как, а тут вообще ни гу-гу. Шарахается от собаки и крестится.
Так делу не поможешь…
Семья в шоке. Отец семейства вслух стал перебирать шустрой скороговоркой своих родичей и вспомнил, что по линии бабушки в седьмом колене от плеча Адама был один крымский татарин с моря Чёрного. Так что он затеял, отец в смысле. Мужичок стал уговаривать попа ислам принять и сделать безболезненное обрезание прямо на кухне. В общем, навели страху на церковного служителя, и сбежал батюшка.
А я держался до последнего, и только когда поп уже был у дверей подъезда, отцепился от причиндалины и быстрей назад в квартиру. Не терпелось посмотреть на хозяев да пса очумелого подразнить рассказом о массовой стерилизации бродячих собак.
Да уж! Перепугалась вся семья! Тут почему-то я вспомнил бабулю, и так жалко стало её детей, что даже пса погладил.
Барбос понял, что жизнь налаживается, и тоже успокоился. Лаять перестал, загрустил и стал коситься на дверь входную; а через неделю сбежал. Наверное, пошёл помирать, а может быть, наоборот, отправился в свободный мир, чтобы другим собакам рассказывать свою историю и род мохнатый продолжать на радость людям. Кто его знает…
***
У людей «перестройка», «гласность». Затем страна неожиданно рухнула; а дом-то стоит! Как дети ходили в школу, так и ходят. Как старики получали пенсию, так и получают. Жизнь продолжается.
Только люди изменились очень. Даже внешне стали отличаться от прошлого поколения. Я это точно знаю, потому что внуки той самой бабули поселились в квартире.
Не боялись они ни Бога, ни чёрта – не потому, что смелые были, а оттого, что жадность шестирукая в них проснулась. Да и времена «тёмные» настали. В те жуткие годы всем пришлось несладко. И я мучился со всей страной заодно. Сам в себя чуть верить не перестал. Даже подумывал о побеге за бугор – к батьке в Белоруссию. Но понял, что бросать своих негоже, и пришлось как-то ужиться с новыми русскими.
Ад кромешный, а не семейка попалась. Что же с народом произошло? Бабка с дедом нормальными были. Дед, конечно, с прибабахом, но это понятно – он солдат, сын войны: три ранения и контузия, из плена бежал. Но что случилось с внуками? Это же не семья – разбойничья шайка.
Он бандит «перовский», а она – то ли проститутка, то ли официантка, что, впрочем, в те годы за редким исключением одно и то же. Если парочка в доме, то с утра до утра пьянка. А у них мальчишка… Пацанёнок семи лет смотрит на весь этот блуд и думает: «Крутые у меня родители!»
Ну всё, терпение моё лопнуло. Решил я перевоспитать заблудшие души. Я отучу вас грязь разводить да деда-ветерана позорить! Он за вас кровь проливал, а вы что – Родину не любите, пропить её собираетесь и подарить земельку улыбчивым врагам заморским? Я за эту квартиру и за дома по соседству устрою вам кузькину мать!
Сказано – сделано…
Мужик в очередной раз пьян. Цепляет жену. Ругается. Кулаками машет.
Бил себя в грудь, вопил, что за ВДВ три с половиной года окопы рыл в Персидском заливе. За кого воевал наш герой, непонятно, но точно известно, что победил всех! В общем, побродил он воинственно от кухни до туалета и уснул, рухнув в коридоре. А я только этого и жду – и как давай врываться в его сны беспорядочные.
Фантазия у начинающего бандита бурная. Снится ему ковбойский кабак. На сцене, значится, девицы канкан выплясывают, а вокруг друзья. На столе стволы, под столом ноги в кедах. Но бьюсь об заклад, что насмотрелся мужичок в детстве фильмов гэдээровских про Чингачгука. Да только краснокожие не кеды носили, а мокасины. Я знаю, что говорю.
Но это всё детали. Мелочишка. Во сне хмельном всё по-крупному.
Денег у гангстеров в сундуках носить не перетаскать, а два ящика виски поощряют беспричинный смех и веселье. Ну естественно, мужик – главарь банды. Как без этого?