Максим Власов – Творя реальность (страница 2)

Паника. Она начинается не в голове — в животе. Скручивается там, как мокрая тряпка, которую выжимают. Потом поднимается выше — в грудь, в горло. Дыхание становится мелким, частым. Руки холодеют. Во рту — металлический привкус, как будто я прикусил язык, хотя не прикусил. Это адреналин. Это тело думает, что на меня бежит что-то большое и зубастое. Но на меня не бежит ничего. На меня — ничего. Буквально ничего. И это ничего — страшнее любого хищника.

Если я не напишу сейчас — значит, я проиграл. Значит, реальность победила. Значит, я — такой же, как все: функция, механизм, черновик. Значит, всё это — пустота, бессонные ночи, книги с закладками, внутренний крик — было просто капризом, блажью, симптомом. Расстройством, которое лечится таблетками и режимом дня. «Ложитесь спать вовремя, гуляйте на свежем воздухе, ограничьте кофеин.» Спасибо, доктор. Вы очень помогли. Вы только забыли одну маленькую деталь: я не болен. Я — в сознании. Может быть, впервые в жизни. И это сознание причиняет боль, потому что мир, который оно видит, — невыносим.

Я думаю о том, как люди спасаются.

Нет, не «спасаются» — это слишком благородное слово. Как люди прячутся. Как они находят щели в реальности и заползают туда, сворачиваются калачиком и делают вид, что всё нормально.

Одни пьют. Я знаю это близко. Не по себе — по тем, кого наблюдал. Алкоголь — самый древний из анестетиков. Первый глоток — и мир становится чуть мягче. Второй — и углы сглаживаются. Третий — и ты уже можешь терпеть. К четвёртому ты даже начинаешь улыбаться. Не потому что стало хорошо, а потому что стало всё равно. И в этом «всё равно» есть странный покой. Покой человека, который перестал бороться. Который отпустил руль и позволил машине ехать, куда ей вздумается. Это не свобода — это капитуляция. Но она так похожа на свободу, что разницу замечаешь, только когда утром просыпаешься с головной болью и тем же самым вопросом, от которого убегал вчера. Он никуда не делся. Он ждал. Терпеливо, как кредитор у двери.

И знаете, что самое страшное? Не похмелье. Не разрушенная печень. Не потерянные годы. Самое страшное — это тот момент, когда алкоголь перестаёт помогать. Когда ты пьёшь, а мир не размывается. Когда анестезия больше не действует, и ты сидишь пьяный, но в полном сознании, и тебе так же плохо, как было до первого глотка. Вот тогда наступает настоящий ад. Потому что последнее убежище закрылось.

Другие уходят в чужие жизни. Сериалы. Кино. Книги [да, и книги тоже — я знаю, потому что я оттуда]. Это более «приличный» способ, социально одобренный. Никто не скажет тебе: «У тебя проблема» — если ты каждый вечер проводишь четыре часа перед экраном, проживая чужие драмы, чужие романы, чужие приключения. Это называется «отдых». Это называется «культурный досуг». Но если посмотреть честно — без самообмана, без защитных механизмов — это то же самое бегство. Ты подключаешься к чужой нервной системе, потому что своя причиняет слишком много боли. Ты проживаешь чужие эмоции, потому что свои слишком страшные. Ты переживаешь за персонажей на экране, потому что переживать за себя — невыносимо.

И вот ты сидишь на диване, и герой фильма целует героиню, и ты чувствуешь тепло — на секунду, на мгновение — и тебе кажется, что это тепло — твоё. Что это ты кого-то целуешь. Что это тебя кто-то любит. Экран гаснет, титры ползут вверх, и тепло уходит, как вода сквозь пальцы, и ты снова один в комнате, и чашка чая остыла, и на улице дождь, и ничего не изменилось. Ничего. Абсолютно ничего.

Третьи уходят в религию. И я не смеюсь над ними — нет. Потому что в религии есть то, чего нет больше нигде: объяснение. Причина. Замысел. Твоя боль — не случайна. Она — часть плана. Божьего плана. Она послана тебе — для чего-то. Для очищения, для урока, для испытания. И если ты выдержишь — тебя ждёт награда. Не здесь, так там. Не сейчас, так потом.

Как это утешает. Как это красиво. Как это... удобно.

Я не могу так. Не потому что не верю в Бога. Я не знаю, верю ли я в Бога. Я не знаю, что означает слово «Бог». Но я знаю одно: если я приму готовое объяснение — любое готовое объяснение — я перестану искать своё. А моё — оно где-то здесь. В этой комнате. В этом мигающем курсоре. В этих словах, которые не хотят вылезать из-под стены.

Четвёртые уходят в виртуальные миры. Игры. Не детские, нет — взрослые, сложные, бесконечные. Миры, где ты — герой. Где у тебя есть меч, или звездолёт, или магия. Где твои действия имеют последствия — видимые, немедленные, справедливые последствия. Убил дракона — получил золото. Спас деревню — получил благодарность. Ошибся — умер. Переродился. Попробовал снова. Где за ошибки не наказывают по-настоящему. Где всегда можно загрузить сохранение и начать заново. Если бы в жизни была кнопка «загрузить сохранение»… Но её нет. И это, может быть, самая жестокая вещь в устройстве реальности.

Я понимаю этих людей. Я понимаю их так глубоко, что мне больно за них. Потому что они нашли мир, в котором всё имеет смысл. Каждое действие — результат. Каждое усилие — награда. Каждая проблема — решение. И они возвращаются в этот виртуальный мир снова и снова, не потому что бездельники, не потому что инфантильны, — а потому что реальный мир не даёт им того, что даёт виртуальный: ощущение, что они важны. Что их усилия имеют значение. Что система — справедлива.

Пятые уходят в работу. О, это самый респектабельный побег из всех. Общество не только не осуждает его — оно награждает. Трудоголик — это герой нашего времени. Человек, который работает шестнадцать часов в сутки, вызывает восхищение, а не жалость. Его ставят в пример. Он — успешный. Он — эффективный. Он — молодец.

А он просто боится остановиться.

Потому что если остановиться — если перестать отвечать на письма, закрыть таблицы, выключить телефон — то появится щель. Маленькая, тонкая щель в плотном расписании. И через эту щель просочится вопрос. Тот самый. Который невозможно внести в план. Который не имеет дедлайна. Который нельзя делегировать. «Зачем?»

Зачем я это делаю? Зачем я живу? Зачем всё это — суета, гонка, достижения? Ради чего? Ради денег? Деньги — это бумага. Или даже не бумага — цифры на экране. И что ты собираешься на них купить? Или ради статуса? Статус — это мнение людей, которых ты не уважаешь, о вещах, которые не имеют значения. Ради будущего? Какого будущего? Того, которое может оборваться в любую секунду — сиреной скорой помощи? Возня ради возни, вот что это такое.

И человек, чтобы не слышать этот тяжелый для него вопрос, невыносимый вопрос, открывает ноутбук. Проверяет почту. Находит задачу. Бросается в неё, как в спасательный круг. И щель закрывается. И вопрос замолкает. До следующего раза.

Я — другой. Мой побег — другой.

Я бегу в текст. В слово. В книгу, которую ещё не написал.

Это, может быть, самый бессмысленный побег из всех. Потому что алкоголик хотя бы пьянеет. Геймер хотя бы побеждает дракона. Трудоголик хотя бы зарабатывает деньги. А я? Я сижу перед пустым экраном и не могу выдавить из себя ни строчки. Мой побег даже не работает. Дверь, в которую я бегу, — заперта.

И всё-таки я сижу здесь. Не за столом в кафе. Не на диване перед экраном. Не в баре. Здесь, перед этим проклятым мигающим курсором, который мигает, мигает, мигает — как метроном, как капля воды, как секундная стрелка на часах в пустом кабинете врача, пока ты ждёшь диагноз. Потому что где-то — не в голове, не в сердце, а в каком-то месте, которое я не могу назвать, — я знаю: если мне суждено найти выход, то он — здесь. В словах. Между словами. В пространстве между мыслью и знаком на экране.

Не спрашивайте, откуда это знание. Оно не рациональное. Оно — как инстинкт. Как знание тела, что нужно дышать. Как знание корня, что нужно расти вниз, в темноту, чтобы дерево могло расти вверх, к свету. Это знание не из книг, не из чужого опыта, не из логики. Оно — моё. Единственное, что по-настоящему моё.

Вспышка.

Откуда-то из глубины — не памяти, а чего-то более древнего — всплывает фраза. Я читал её. Или слышал. Или она приснилась мне — есть такие фразы, которые приходят во сне и остаются после пробуждения, как отпечаток ладони на запотевшем стекле.

«Истину не ищут — её создают.»

Когда я впервые это прочитал [или услышал, или увидел во сне — я уже не уверен], мне показалось это красивым, но пустым. Как поэтическая открытка. Как цитата для соцсетей. Что-то, что можно поставить в рамочку и повесить на стену, чтобы гости думали, что ты глубокий. «Истину не ищут — её создают.» Ну да. Конечно. Очень мило. А теперь позвольте, мне нужно на работу, платить ипотеку и делать вид, что моя жизнь имеет смысл.

Но сейчас — здесь, в темноте, перед мерцающим экраном, в комнате, которая пахнет остывшим кофе и сигаретным дымом, — эти слова звучат иначе. Они звучат не как украшение. Они звучат как инструкция. Как последовательность действий. Как надпись на аварийном выходе, которую ты не замечал, пока в здании не начался пожар.

Истину не ищут.

Потому что искать — значит предполагать, что она где-то есть. Готовая. Спрятанная. Как пасхальное яйцо, которое взрослые прячут, а дети ищут. Ты ищешь, ищешь, переворачиваешь подушки, заглядываешь под кровать, копаешь, роешь — и либо находишь, либо нет. И если не находишь — виноват ты: плохо искал. Или мир: хорошо спрятал.