Максим Власов – Творя реальность (страница 4)

Я думаю обо всех этих людях — и о миллионах других, таких же, — и мне хочется протянуть руку через экран и сказать: я знаю. Я тоже. Я здесь. Я не могу тебя спасти, потому что я сам тону. Но мы можем тонуть вместе, и может быть — может быть — из этого совместного утопания родится что-то. Может быть, двое тонущих могут стать друг для друга брёвнами. Может быть, это и есть смысл того, что мы все оказались в одной воде.

Три часа ночи. Или четыре. Или пять. Неважно.

Я устал. Не той усталостью, которая приходит от физической работы — приятной, честной, после которой засыпаешь мгновенно. Другой. Усталостью мозга, который слишком долго крутил одну и ту же мысль, как белка в колесе. Усталостью глаз, которые слишком долго смотрели в яркий экран в тёмной комнате. Усталостью души — если у души есть мышцы, то мои — порваны.

Я откидываюсь на спинку стула. Стул скрипит — старый, офисный, с протёртой обивкой. Я закидываю голову назад и смотрю в потолок. Трещина. Длинная, тонкая трещина идёт от угла к центру. Я смотрю на неё и думаю: она похожа на реку, если смотреть с самолёта. Или на молнию, застывшую в штукатурке. Или на линию жизни на чьей-то ладони — длинную, но неровную, с ответвлениями, с развилками, с тупиками.

Сигарету. Нет, последнюю выкурил час назад. Пустая пачка лежит на столе, смятая, как чья-то жизнь после неудачного решения. Я машинально беру её, заглядываю внутрь — пусто, конечно, — и кладу обратно. Ритуал надежды. Проверяешь пустую пачку в надежде, что там волшебным образом появилась сигарета. Как проверяешь пустой холодильник каждые полчаса в надежде, что еда материализовалась сама собой. Как проверяешь телефон в надежде на сообщение от человека, который давно перестал писать.

Мы все живём в надежде на маленькие чудеса, которых не бывает. И когда они не случаются, мы не разочаровываемся — мы просто проверяем снова. Через полчаса. Через час. Завтра. Всю жизнь.

Монитор. Экран. Текст — мой ночной текст, этот хаос из букв и слов. Я смотрю на него, и глаза не фокусируются — буквы расплываются, сливаются в серые пятна, как дождь за окном, если снять очки. [У меня нет очков. Но если бы были — именно так.] Я устал настолько, что мне больше не больно. Это — благодать усталости. Когда ты настолько вымотан, что даже страдание требует слишком много энергии, и организм просто отключает его. Как предохранитель, который вышибает, когда нагрузка слишком высока.

Глаза закрываются. Не потому что я решаю заснуть. Они просто закрываются — сами, без моего разрешения. Тело берёт управление на себя. Оно мудрее меня. Оно знает, что ещё один час — и я сломаюсь. И оно делает то, что я не могу сделать сам: выключает свет.

Я засыпаю. Прямо здесь. За столом. Головой на руках, руками на клавиатуре. Наверное, я нажимаю какие-то клавиши лицом — и на экране появляется ещё одна строка бессмыслицы. Или не появляется. Мне всё равно. Мне впервые за эту ночь — всё равно. И в этом «всё равно» — не пустота, а покой. Не тот светлый, осознанный покой, который приходит от мудрости. А тёмный, животный покой, который приходит от истощения. Но и он — покой. И я беру, что дают.

Сон.

Или не сон. Что-то между. Пограничное состояние, когда ты уже не бодрствуешь, но ещё не спишь. Когда мысли перестают быть мыслями и становятся образами. Когда логика отключается, и подсознание — тот тёмный, огромный океан под тонкой коркой «я» — выходит на поверхность.

Мне снится [или мерещится, или я вижу с закрытыми глазами] комната. Не моя — другая. Похожая, но другая. Те же стены, но другого цвета. Тот же стол, но другого размера. И за столом сидит кто-то. Я не вижу лица. Я вижу спину, руки на клавиатуре, свет монитора. Этот кто-то пишет. Быстро, уверенно, не останавливаясь. Как будто знает, что хочет сказать. Как будто стены для него не существует.

Я хочу подойти. Заглянуть через плечо. Прочитать, что он пишет. Но я не могу двигаться. Я стою — или вишу, или парю — и смотрю на эту спину, на эти руки, и чувствую что-то странное. Не зависть. Не любопытство. Узнавание. Как будто я знаю этого человека. Как будто я — этот человек. Как будто он пишет то, что я хочу написать, но не могу.

И тогда он оборачивается.

Я не вижу лица. Не потому что оно размыто или скрыто. Просто — нет лица. Есть свет. Мягкий, тёплый, нестерпимый. Как будто вместо лица — окно, за которым — что-то. Что-то, на что нельзя смотреть прямо, но от чего невозможно отвернуться.

И я просыпаюсь.

Утро. Или то, что притворяется утром.

Свет пробивается через шторы — бледный, неуверенный, как будто сам не знает, стоит ли входить в эту комнату. Я лежу лицом на клавиатуре. Шея затекла. Спина ноет. Во рту — вкус, который бывает, когда ты засыпаешь, не почистив зубы, после литров кофе и пачки сигарет: кислый, металлический, как будто ты лизнул монету.

Я поднимаю голову. На клавиатуре — отпечаток моей щеки. На экране — мой ночной текст и в конце — строка случайных символов, которую я набрал лицом, пока спал: «мддлвиьлитрщщ.» Я смотрю на неё и думаю: вот он, мой шедевр. Вот моё послание человечеству. «Мддлвиьлитрщщ.» Глубоко. Пронзительно. Меняет жизнь.

Я хочу засмеяться — и не могу. Не потому что не смешно. А потому что между «хочу засмеяться» и смехом — та же стена. Та же проклятая стена, которая стоит между мной и всем остальным: между мыслью и словом, между желанием и действием, между мной и миром.

Я удаляю строку с моим лицевым творчеством. И начинаю перечитывать ночной текст.

Бессвязные фразы. Повторы. Обрывки мыслей, которые начинаются и не заканчиваются. Слова, которые я не помню написанным, — как будто кто-то другой печатал моими руками, пока я сидел с закрытыми глазами. «Темнота не пуста она полна...» — без запятой, без точки, без продолжения. «Я боюсь не смерти я боюсь что никогда...» — тоже оборвано. «Стена это я сам...» — и дальше абзац, в котором каждое третье слово — опечатка.

Я скольжу глазами по экрану. Мусор. Мусор. Мусор. Ещё мусор. Фраза, которая когда-то — в три часа ночи, в темноте — казалась мне откровением, а сейчас, при бледном свете утра, выглядит, как надпись на стене общественного туалета.

И вдруг.

Одна строчка. Посреди хаоса. Как цветок, проросший через асфальт.

Я читаю её — и горло сжимается. Не от грусти. Не от радости. От чего-то, чему нет названия. От того ощущения, когда ты точно знаешь: вот это — правда. Не доказанная, не аргументированная, не подкреплённая источниками правда. Та правда, которую ты чувствуешь всем телом. Которая резонирует где-то в солнечном сплетении, как камертон, и ты знаешь — знаешь без тени сомнения — что это звук настоящий.

Я не помню, как написал эту строчку. Не помню, о чём думал. Не помню момент, когда пальцы нажали именно эти клавиши в именно этой последовательности. Она появилась — как будто сама. Как будто я просто не мешал.

И вот — вот оно.

Вот так это работает.

Не контролировать. Не планировать. Не выстраивать предложения в голове, прежде чем перенести их на экран. А — пропускать через себя. Быть не автором, а проводом. Не скульптором, а глиной. Позволить чему-то — я не знаю, чему: подсознанию, интуиции, Богу, космической случайности, — позволить этому проходить через тебя и выливаться в слова.

Одна строчка. Одна. Среди страниц мусора. Но она — настоящая. Она — моя. Или нет — она больше, чем моя. Она пришла через меня, но не из меня. Из того места, куда я не дотянулся сознанием, — из той глубины, где хранится то, что я прятал, и то, что я ещё не знаю, и то, что, может быть, знает кто-то другой — тот, кто сидел за столом в моём сне, тот, у кого вместо лица — свет.

Я встаю. Тело протестует: каждый сустав скрипит, каждая мышца ноет, как после побоев. Я чувствую свой возраст — не паспортный [я не помню свой паспортный], а внутренний. Тот, который измеряется не годами, а количеством ночей, проведённых вот так — в борьбе с пустотой.

Кухня. Я открываю шкафчик. Кофе есть. Спасибо, мироздание. За маленькие милости. Я включаю чайник. Жду, пока вода закипит. Смотрю на пар, который поднимается и исчезает — как мысли, как слова, как жизнь. Всё поднимается и исчезает. Всё.

Чайник щёлкает. Я насыпаю кофе в чашку — ту, которая чистая [одна из двух чистых, оставшихся]. Заливаю кипятком. Запах. Горький, терпкий, живой. Этот запах — он как якорь, который удерживает тебя в физическом мире, когда всё остальное расплывается. Я вдыхаю его — глубоко, всей грудью — и чувствую, как тело благодарно принимает что-то простое, материальное, настоящее.

Я возвращаюсь за стол. Беру чашку обеими руками — не потому что она тяжёлая, а потому что тепло керамики приятно. Тепло — это доказательство жизни. Мёртвые не чувствуют тепла.

Делаю глоток. Горячо. Горько. Хорошо.

И я снова смотрю на экран. На ту строчку. На мою строчку. На ту, которая — правда.

И я понимаю: вот оно. Вот так это работает. Не через усилие — через отпускание. Не через контроль — через доверие. Не через голову — через что-то, что глубже головы, древнее головы, мудрее головы.

Я отпиваю ещё глоток кофе. Ставлю чашку. Кладу пальцы на клавиши.

На этот раз — осознанно.

Не потому что знаю, что хочу сказать. А потому что знаю — нет, верю — нет, чувствую — что если я начну, то это «что-то» снова придёт. Снова пройдёт через меня. Снова выльется в слова. Может быть, одна строчка из десяти будет настоящей. Может быть, одна из ста. Неважно. Важно — что она будет. Потому что ради одной настоящей строчки стоит написать девяносто девять фальшивых.