Максим Власов – Творя реальность (страница 3)

Но что, если никто ничего не прятал? Что, если нет готовой истины, лежащей где-то в ожидании, когда её обнаружат? Что, если истина — это не объект, а процесс? Не существительное, а глагол?

Её создают.

Не выдумывают — создают. Это разные вещи. Выдумать — значит отвернуться от реальности и нарисовать что-то взамен. Создать — значит взять сырьё реальности — боль, радость, сомнение, страх, красоту, уродство, — и переплавить его во что-то, что имеет форму. Что имеет значение. Что можно передать другому.

Я сижу перед экраном и думаю: может быть, в этом и дело. Может быть, я не должен искать слова. Может быть, я должен их создавать. Не доставать из головы, как из кармана, — а рождать. Как рождается звук, когда палец касается струны. Палец не содержит в себе музыку. Струна не содержит в себе музыку. Но когда они встречаются — звук есть. Он создан. Из ничего. Из встречи.

Может быть, текст — это встреча. Моих пальцев и клавиш. Моего сознания и пустой страницы. Моей боли и тишины. И если я перестану думать о том, что хочу сказать, и просто позволю встрече произойти...

Я закрываю глаза.

Это физическое усилие — не закрыть глаза [это просто], а отпустить контроль. Перестать командовать. Перестать быть режиссёром, редактором, цензором, критиком. Просто — быть. Пальцы на клавишах. Темнота за веками. Дыхание.

Я начинаю печатать.

Вслепую. Без плана. Без мысли. Пальцы двигаются — не потому что я ими управляю, а потому что они сами хотят. Как ноги хотят танцевать, когда слышат музыку. Какая музыка? Я не знаю. Может быть, стук собственного сердца. Может быть, далёкий гул города за окном. Может быть, тишина — та тишина, которая не пустая, а полная, переполненная чем-то, что ждёт, когда его выпустят.

Я не открываю глаз. Не исправляю ошибок. Не думаю о смысле. Не думаю о грамматике. Не думаю о том, кто это прочитает и что подумает. Я просто — стучу по клавишам. Как дождь стучит по крыше. Без намерения. Без цели. Без страха.

Первое слово. Я не знаю, какое. Не вижу его. Чувствую, как палец опускается на клавишу, как маленький удар передаётся через пластик, через стол, через руку — обратно в тело. Тук. Буква. Кто-то родился.

Второе слово. Тук-тук-тук-тук. Длиннее. Может быть, «темнота». Может быть, «навсегда». Может быть, просто набор букв, который ничего не означает. Неважно. Тук-тук-тук.

Абзац. Строка за строкой. Пальцы летят — не быстро, но уверенно, как будто знают дорогу, хотя карты нет. Я слышу ритм — не музыкальный, а что-то более древнее. Ритм, который был до музыки. Ритм сердца. Ритм волн. Ритм шагов по пустой ночной улице. Тук. Тук. Тук. Тук-тук-тук. Пауза. Тук.

Я не знаю, сколько это длится. Минуту. Десять. Час. Время — помните, я говорил, что оно перестало иметь значение? — время расплывается, как акварель, на которую капнули водой. Есть только стук клавиш и темнота за веками, и странное ощущение — нет, не покоя; покой — это слишком спокойно. Это — движение. Как будто я куда-то плыву. Или лечу. Или падаю — но не вниз, а внутрь. Внутрь себя. Через слои — защитные, привычные, затвердевшие от многолетнего использования, — и глубже, туда, где мягко и страшно, туда, где хранится то, что я прятал.

Я не добираюсь до того, что спрятано. Не сегодня. Сегодня — только касание. Как рука, опущенная в тёмную воду: ты чувствуешь, что вода тёплая, что на дне что-то есть, но пока не тянешь это на поверхность. Пока — просто знаешь, что оно там. И это знание — и есть первый шаг.

Я открываю глаза.

На экране — текст. Бессвязный. Хаотичный. Полный опечаток, пропущенных букв, слов, сросшихся друг с другом, как сиамские близнецы. Я смотрю на него и вижу то, что должен увидеть: мусор. Чушь. Бред. Набор символов, лишённый смысла. Это объективно. Любой, кто заглянет мне через плечо, скажет: «Что это?» — и будет прав.

Но.

Мне легче дышать.

Не намного. Не кардинально. Но — легче. Как будто лёгкие, которые были сжаты всю ночь, чуть-чуть — на миллиметр — раскрылись. Как будто тот ком в горле, который не давал глотать, чуть-чуть — на волосок — уменьшился. Что-то вышло. Не наружу, нет — слова на экране всё ещё бессмыслица. Но что-то сдвинулось. Как камень, который лежал на крышке колодца, и ты столкнул его на сантиметр, и в щель потянуло прохладой, и ты понял: там, под камнем, — не пусто. Там — вода.

Я смотрю на экран. На этот хаос из букв. И мне хочется — впервые за эту ночь, впервые за много ночей — мне хочется продолжить. Не потому что я знаю, куда это ведёт. А потому что это ведёт куда-то. Любое «куда-то» лучше «никуда».

Знаете, что странно? Люди думают, что бегство от реальности — это слабость.

Они так говорят. «Ты убегаешь от проблем.» «Ты прячешь голову в песок.» «Ты не можешь посмотреть правде в глаза.» И они говорят это с такой уверенностью, с таким моральным превосходством, как будто сами — все до единого — каждый день смотрят правде в глаза, не моргая. Как будто их жизнь — это один непрерывный акт мужественного противостояния реальности.

Ложь.

Они тоже бегут. Все бегут. Просто их бегство — социально одобренное, и поэтому оно не считается бегством. Их бегство — это «нормальная жизнь». Работа, карьера, семья, ипотека, отпуск два раза в год, пенсия, смерть. Это — не бегство? Это — смелый взгляд в глаза реальности? Правда?

А что, если реальность, от которой я бегу, — и есть та ложь, от которой нужно спастись?

Я произношу это вслух. Тихо. Себе. И слова повисают в воздухе, как дым от сигареты, — медленно расползаясь, заполняя пространство.

Что, если то, что все считают реальностью, — работа, которую ненавидишь; отношения, в которых умираешь; жизнь по чужим правилам, по чужому расписанию, по чужим ожиданиям, — что, если это и есть настоящая иллюзия? Настоящий обман? Настоящее бегство — только не от боли, а от себя?

И тогда мой побег — в текст, в слово, в эту тёмную комнату, в этот мигающий курсор — это не бегство. Это — возвращение. К себе. К тому, кто я есть на самом деле, под всеми слоями чужих ожиданий, чужих сценариев, чужих «ты должен».

Или — нет. Или — это самообман. Может быть, я просто оправдываю свою неспособность жить. Может быть, я слишком слабый для реальности и придумываю красивые формулировки, чтобы прикрыть свою слабость.

Вот так это работает. Мысль, и тут же — контрмысль. Надежда, и тут же — сомнение. Свет, и тут же — тень. Как маятник, который качается от одного полюса к другому и никогда не останавливается посередине. Потому что середины нет. Потому что всё, что мы знаем, — это крайности, и покой между ними — лишь мгновение невесомости, когда маятник на долю секунды замирает на верхней точке, прежде чем рухнуть обратно.

Но я выбираю. Слышите? Я выбираю.

Я выбираю верить, что моё бегство — это не бегство. Что это — строительство. Что каждое слово, которое я выдавливаю из себя в эту ночь, — это кирпич. Что из этих кирпичей — корявых, неровных, побитых — можно сложить стену. Не ту стену, о которую я бился всю ночь. Другую. Стену дома. Моего дома. Дома, в котором можно дышать.

Настоящее бегство — это не прятаться. Настоящее бегство — это строить мир, в котором можно жить.

Я думаю о людях.

Не о тех, абстрактных людях, о которых размышляешь в три часа ночи перед экраном. А о конкретных. О тех, которых я знал. О тех, которые — я знаю это — прямо сейчас, в эту минуту, переживают то же, что и я. Сидят в своих комнатах. Смотрят в свои потолки. Бьются о свои стены.

Вот парень двадцати лет. Он не понимает, зачем учится. Не понимает, зачем встаёт по утрам. У него всё есть — молодость, здоровье, возможности — и ничего нет, потому что всё это «всё» пахнет картоном. Ненастоящее. Декорация. Он сидит в своей общаге и листает ленту, и каждая чужая фотография — удар: все живут, только он — нет. Все счастливы, только он — нет. Все знают, зачем, только он — нет. И он не может сказать об этом никому, потому что скажут: «Да ладно, какие проблемы? Тебе двадцать лет, вся жизнь впереди!» Вся жизнь впереди. Как приговор.

Вот женщина сорока трёх лет. Дети выросли. Муж — рядом, но далеко. Так далеко, что можно лежать с ним в одной постели и чувствовать себя на разных планетах. Она просыпается в пять утра — не от будильника, а от тревоги. Лежит и думает: это всё? Вот это — вся моя жизнь? Школьные собрания, стирка, ужин, вежливый секс по субботам, отпуск в Турции? И потом — пенсия, болезни, внуки, смерть? Она не может вдохнуть полной грудью. Буквально — грудная клетка не раскрывается. Врач говорит: «Остеохондроз.» Но она знает, что это не остеохондроз. Это — жизнь, которая давит.

Вот мужчина пятидесяти пяти. Он добился всего. У него бизнес. Машина. Квартира. Дача. Он — пример успеха. Он — тот, на кого равняются. И он сидит в своём кабинете, закрыв дверь, и руки трясутся, и он не может понять, почему. У него нет причин для несчастья. И именно это — самое невыносимое: нет причин, а несчастье — есть. Значит, он неблагодарный. Значит, он слабый. Значит, с ним что-то не так. И он наливает виски из ящика стола — тайком, чтобы секретарша не видела — и делает глоток, и мир становится чуть мягче, на пятнадцать минут, и эти пятнадцать минут — единственное честное время в его дне.

Вот девочка шестнадцати лет. У неё всё хорошо. Так говорят. Так она сама говорит. Всё хорошо. Но ночью она лежит в темноте и царапает ногтем кожу на запястье — не сильно, не до крови, просто царапает — потому что маленькая боль снаружи заглушает огромную боль внутри. Она не знает, как назвать то, что чувствует. У неё нет слов. Никто не дал ей слов. Её научили алгебре, химии, английскому, но никто не научил её говорить: «Мне плохо. Мне очень плохо. И я не знаю почему.»