Максим Власов – Разговор с дьяволом (страница 11)

Серов: У него была жена. Двое детей. Внучка — три года.

022-В: [пауза около восьми секунд. Смотрит в сторону. Потом обратно] Я не знал.

Серов: Теперь знаете.

022-В: [долгое молчание] Да.

Серов: Что вы сейчас чувствуете?

022-В: [очень долгая пауза. Около двадцати пяти секунд. Первый раз за всю беседу что-то похожее на внутреннее усилие — не физическое, а направленное внутрь] [очень тихо] Ничего.

[пауза]

022-В: Я пытаюсь. Но ничего.

Это был конец беседы по существу. Мы ещё говорили — о его планах, о том, понимает ли он, что произойдёт дальше юридически, о его отношении к нахождению в изоляторе. Он отвечал ровно, без колебаний.

Но главное было сказано здесь. В этом «ничего». И в том, что за ним последовало: «я пытаюсь».

Потому что это означало: он понимает, что должно быть что-то. Он ищет. И не находит. И он не лжёт — ни мне, ни себе.

Это было, пожалуй, страшнее, чем если бы он нашёл и скрыл.

Конец записи. 13:10.

IV. Невербальный паттерн

Субъект физически почти неподвижен на протяжении всей беседы. Не нервничает, не ёрзает, не меняет позу. Сидит ровно, руки лежат на коленях или на столе. Это не контролируемая неподвижность — не та, которая выдаёт усилие удержания. Просто — нет импульса двигаться.

Зрительный контакт — непостоянный, но не избегающий. Смотрит на меня, когда слушает. Смотрит в сторону или вниз — когда думает. Никогда не смотрит агрессивно, провокационно или с попыткой «прочитать» собеседника. Взгляд — нейтральный. Примерно такой, каким смотрят в окно электрички: видят, но не цепляются.

Интонация практически плоская на протяжении всей беседы. Не монотонная в искусственном смысле — просто диапазон узкий. Как у человека, у которого слова несут информацию, но не аффект.

Реакции на ключевые слова:

— «Волков» — ноль реакции при первом упоминании; слабая задержка взгляда при упоминании имени в контексте семьи;

— «семья», «внучка» — восемь секунд молчания. Это единственный момент, когда пауза была вызвана не поиском слов, а чем-то другим. Чем именно — неясно;

— «одиноко» — искреннее удивление. Не обида, не защита — именно удивление. Как будто встретил незнакомый термин;

— «жалеете» — самая долгая пауза беседы. Двадцать секунд внутренней работы — и «не знаю».

Единственный выраженный невербальный сигнал — на слова «я пытаюсь, но ничего»: очень лёгкое, едва заметное движение мышц вокруг рта. Не гримаса, не усмешка. Что-то похожее на то, что бывает, когда человек не может открыть плотно закрытую дверь и на секунду это регистрирует.

V. Линии лжи и защиты

Субъект 022-В — один из немногих в моей практике, с кем стандартный анализ лжи и защитных механизмов почти неприменим. Не потому что он честен в обычном смысле, а потому что защищаться ему практически не от чего.

Защитные механизмы предполагают: есть что-то болезненное, тревожное, неприемлемое — и психика выстраивает барьер. Вытеснение, проекция, рационализация — всё это работает с аффектом, который нужно регулировать.

Аффекта, требующего регуляции, здесь почти нет.

Что есть:

Интеллектуализация как базовый способ обработки опыта. Он думает о произошедшем как о явлении, которое нужно понять, а не пережить. Это не защита от переживания — это просто его способ работы с информацией. Явление интересно устройством, а не содержанием.

Когнитивное разделение «понимаю» и «чувствую». Он чётко различает эти два регистра и честен в том, что второй у него не работает так, как у большинства. Это не вытеснение. Это — осознанное наблюдение за собственным дефицитом.

Отсутствие нарратива самооправдания. Он не создаёт историю, в которой он жертва, герой или исключение. Он вообще не создаёт историй о себе. Это тоже нетипично — большинство людей в его положении активно конструируют смягчающий контекст. Он — нет. Не из честности как добродетели. Просто — нет потребности.

VI. Контрперенос специалиста

Личные рабочие заметки. М.А. Серов. Не для включения в официальное заключение.

Это была вторая беседа в рамках данного цикла экспертиз. После первой — с субъектом 014-А — я ожидал чего угодно: агрессии, манипуляции, театральности, примитивной лжи. Я не ожидал снова встретить тишину.

Но это была другая тишина.

У 014-А тишина была функциональной — он говорил ровно столько, сколько нужно для описания задачи, и замолкал, когда задача была описана. За его тишиной стояла завершённость.

За тишиной 022-В стояло что-то иное. Пустое пространство — не враждебное, не защищённое. Просто пустое. Как комната, из которой убрали мебель, и звук в ней теперь не отражается так, как должен.

Первые сорок минут я работал нормально. Задавал вопросы, фиксировал ответы, строил следующий шаг. Стандартная клиническая процедура.

Потом что-то начало меняться.

Примерно на пятидесятой минуте я поймал себя на том, что начал говорить тише. Не намеренно — просто начал. Как будто нормальный голос в этом пространстве был избыточен. Как будто я подстраивался под его ритм.

Это был первый знак.

Второй — когда он сказал «не входил в то, о чём я думал» применительно к Волкову как человеку, я не почувствовал того, что обычно чувствую в таких местах. Не возмущения, не профессиональной холодности как противовеса — ничего особенного. Я просто записал. И пошёл дальше.

Это меня насторожило потом — уже не во время беседы. В момент беседы я не заметил.

На вопросе «вы жалеете» — когда он молчал двадцать секунд, а потом сказал «не знаю» — я должен был почувствовать что-то по отношению к Волкову. К его внучке, которой три года. К жене, которая его ждала.

Я думал об этом — как о факте. Не как о переживании.

Я записал в блокноте после беседы: «Проверить — не начал ли перенимать его способ обработки материала».

Слово «материал» я употребил применительно к Волкову.

Потом зачеркнул. Написал: «человека».

Но слово «материал» пришло первым.

Именно это меня беспокоит больше всего после этой беседы. Не он. Я.

Самая тяжёлая беседа из двух проведённых — и не из-за того, что он сделал. Из-за того, как легко тишина становится заразной.

VII. Аналитическое резюме

Ведущий механизм: аффективный ноль — радикальная недостаточность внутренней репрезентации другого как переживающего субъекта.

Это принципиально важно отделить от нескольких клинически похожих, но принципиально иных состояний:

Не диссоциация. Диссоциация — это отщепление от аффекта, который в норме был бы доступен. Здесь аффект не отщеплён — его нет как структуры. Он не вытеснен за барьер — его нет в репертуаре.

Не психопатия в классическом смысле Хэра. Психопатический профиль предполагает: грандиозность, манипулятивность, отсутствие раскаяния при сохранной поверхностной обаятельности, паразитирование, склонность к доминированию. Ничего из этого здесь нет. Субъект не пытается произвести впечатление, не манипулирует, не использует окружающих в инструментальных целях. Он просто не нуждается в них — ни как в инструментах, ни как в субъектах.

Не депрессия с анергией. Депрессия — это страдание, пусть и не всегда выраженное. Здесь страдания нет. Нет и его отсутствия как потери. Он не производит впечатление человека, который что-то утратил. Он производит впечатление человека, у которого изначально не было того, что большинство людей считают само собой разумеющимся.

Клиническая картина, наиболее близкая к данному случаю:

Шизоидная организация личности с выраженным аффективным уплощением и глубоким дефицитом в сфере интерсубъективности — способности переживать другого как отдельный внутренний мир, существование которого реально и значимо.

Интерсубъективность — это не эмпатия в узком смысле. Это более фундаментальная способность: переживать, что за другим лицом есть внутреннее содержание. Что другой — не объект внешней среды, а субъект, у которого есть своя внутренняя реальность.

У субъекта 022-В эта способность, по всей видимости, никогда не была сформирована в достаточной мере. Не разрушена — не сформирована.

Мотивация:

Это самое сложное для описания.

Он убил не из ненависти. Не из страха. Не из желания власти. Не из идеологии. Не из садизма.

Он убил из любопытства. Из желания получить опыт, который был для него теоретически существующим, но субъективно недоступным.