Максим Власов – Мастер слова (страница 3)

— Жив. Медики с ним. Всё должно быть хорошо.

Молчание. Другое — не напряжённое, а усталое.

— Я не хотел этого всего, — сказал Руслан вдруг. Без подготовки, без перехода. Просто сказал. — Я хотел, чтобы про Артёма узнали. Чтобы нельзя было замолчать. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Гиркин.

И это была правда.

Такое приходится видеть нередко. Не злой умысел — отчаяние. Человек исчерпал все обычные способы: жалобы, адвокаты, может быть, журналисты. Ничего не работало. И тогда он решил сделать что-то, что нельзя замолчать. Потому что замолчать одиннадцать заложников невозможно. Трагедия в том, что он прав в диагнозе — система действительно умеет замалчивать. Но метод он выбрал такой, что теперь Артёму будет только хуже. Этого Руслан ещё не понял. Или понял, но не может остановиться.

— Руслан, я хочу спросить тебя кое-что. И хочу, чтобы ты ответил честно.

— Спрашивай.

— Если Артёма освободят — что будет с теми, кто сейчас внутри?

Долгая пауза.

— Выйдут.

— Все?

— Все.

— Я слышу тебя. — Гиркин сделал паузу. — Тогда давай поговорим о том, как это сделать. Не об Артёме пока — я не могу тебе обещать того, чего не знаю. Но о шагах. О том, что реально можно сделать прямо сейчас.

— Что реально?

Вот момент. Здесь можно ошибиться в обе стороны. Слишком много пообещаешь — и когда обещание не выполнится, потеряешь доверие навсегда. Слишком мало предложишь — и он решит, что говорить не о чем. Нужна точность. Нужна честность о возможном.

— Реально вот что, — сказал Гиркин. — Я могу гарантировать тебе прямой разговор с прокурором по делу Артёма. Не с дежурным, не с помощником — с человеком, который принимает решения по этому делу. Сегодня. Это я могу организовать. — Пауза. — Ещё я могу гарантировать, что информация об Артёме — та версия, которую ты знаешь, — будет изложена официально. Не в протоколе, который уберут в стол. В документе, который пройдёт через несколько инстанций. Это не освобождение. Но это движение.

Молчание.

— А что взамен?

— Взамен — ещё один человек выходит отсюда. — Гиркин говорил ровно, без спешки. — Женщина, у которой дети. Её зовут Лариса Николаевна. Ты знаешь, о ком я.

Пауза. Потом — почти неслышно:

— Знаю.

— Руслан. Ты служил. Ты знаешь, что такое — принимать решения, от которых зависят другие. Прямо сейчас ты принимаешь такое решение. И ты знаешь, какое оно правильное. Ты просто ищешь способ сделать его, не потеряв то, за что ты здесь стоишь.

Долгое молчание.

— Лариса выйдет, — сказал Руслан наконец. — Через пять минут. Но прокурор — сегодня. Это не просьба.

— Это не просьба, — согласился Гиркин. — Это условие. Принято.

Следующие двенадцать минут Гиркин занимался двумя вещами одновременно. Разговаривал с Русланом — спокойно, без конкретных требований, просто разговаривал: о службе, о том, каково это было — работать в охранной структуре после армии, о том, что такое чувствовать себя ненужным там, где раньше был нужен. Параллельно — жестами, не произнося ни слова вслух, — координировал с аналитиком, который вышел из автобуса, связь с прокуратурой.

Лариса Николаевна вышла через семь минут. Не через пять — через семь. Гиркин не торопил. Это тоже было важно: когда ты торопишь, ты показываешь, что тебе важнее галочка, чем человек. Руслан бы это почувствовал.

На мониторе — ещё одна фигура у боковой двери. Движение. Выход.

В автобусе снова: «Есть».

Гиркин краем глаза увидел, что Кравцов чуть расслабил плечи. Самую малость.

Девять человек внутри. Четверо вооружённых. Восемнадцать бойцов «Альфы» снаружи с готовностью к немедленному штурму. Мне удалось выиграть ещё немного времени. Теперь — работать.

— Руслан, — сказал Гиркин. — Я хочу сказать тебе кое-что. Не как переговорщик. Просто как человек, который разговаривал с тобой несколько часов.

— Говори.

— Ты попал в ситуацию, из которой кажется, что нет выхода. Ты это сделал ради брата. Я это понимаю. И я не буду говорить тебе, правильно это или нет — это сейчас не важно. Важно вот что: выход есть. Не идеальный. Не такой, как ты планировал. Но он есть. И я хочу помочь тебе его найти. Не потому что это моя работа. А потому что я не хочу, чтобы то, что происходит сейчас, закончилось плохо. Ни для тех, кто внутри. Ни для тебя.

Долгое молчание.

— Ты умеешь говорить, — произнёс Руслан.

— Это моя работа, — согласился Гиркин.

— Я не в том смысле. — Пауза. — Ты говоришь так, словно веришь. Понимаешь? Большинство — они говорят правильные слова, но не верят. Ты веришь.

Это самое важное. Это то, чему нельзя научить по методичке. Можно выучить технику активного слушания, калиброванные вопросы, маркировку эмоций. Но если за этим нет настоящего интереса к человеку на другом конце — он это услышит. И поймёт. Люди в кризисе особенно чувствительны к фальши. Они проживают настоящее время с такой остротой восприятия, которая бывает только на краю пропасти.

— Верю, — сказал Гиркин.

Следующий час был самым сложным.

Руслан не стал жёстче. Наоборот — он стал мягче, и это было в каком-то смысле опаснее. Потому что люди, когда они становятся мягче в таких ситуациях, иногда пугаются этого сами. Чувствуют, что теряют почву под ногами. И могут сделать что-то резкое, уже не из-за агрессии, а из-за страха.

Гиркин работал тонко. Он не давил на Руслана, не вёл его к выходу напрямую — это было бы ошибкой. Вместо этого он строил картину: что будет, если они найдут соглашение. Не абстрактную «сдайся и всё будет хорошо» — конкретную. Чтобы Руслан видел всё, что может произойти. Разговор с прокурором по делу Артёма — реальный, уже согласованный ход. Это Гиркин подтвердил, когда аналитик передал ему записку. Публикация обращения группы, захватившей заложников — не в форме новостного сюжета о захвате, а в форме официального заявления, переданного через адвоката, тоже осуществлялась. Это было реальным — юрист, специализирующийся на политических делах, был готов принять документ.

Каждый маленький шаг — ещё один заложник. Ещё один. Ещё один.

В три часа сорок две минуты внутри оставалось двое.

В четыре пятнадцать — одна.

В четыре сорок восемь — последняя заложница вышла. Пожилая женщина, технический персонал, Ирина Степановна, шестьдесят один год. Она шла медленно, и кто-то из бойцов побежал ей навстречу.

В автобусе тишина.

Потом — выдох. Сразу несколько человек успокоились, поняв, что дело сделано.

Кравцов стоял у двери. Смотрел на монитор. Потом посмотрел на Гиркина.

— Все?

— Все одиннадцать, — сказал аналитик.

С Русланом они говорили ещё сорок минут.

Не о заложниках — они уже вышли. О том, что дальше. Руслан спрашивал — прямо, без обиняков — что ему грозит. Гиркин отвечал честно: много. Статьи серьёзные. Адвокат — обязательно хороший. Признание вины частичное, возможно, даст возможность для переговоров о квалификации. Это не гарантии — это реальность.

— Почему ты говоришь мне это? — спросил Руслан. — Ты же должен говорить «сдавайся, и всё будет хорошо».

— Потому что «всё будет хорошо» — ложь, — сказал Гиркин. — Не всё будет хорошо. Но кое-что может быть лучше, чем могло бы быть. Это другое.

Молчание.

— Ладно, — сказал Руслан наконец. — Скажи им снаружи: мы выходим через чёрный выход. Не через главный. Через чёрный. И никакого оружия на нас не направлять — пока мы не уйдём за территорию. Это условие.

Он не сдаётся. Он уходит. Это принципиально важно для него — сохранить нарратив о том, что он не капитулировал. С психологической точки зрения, это его право. С практической — это уже не моя зона ответственности. Моя задача — заложники. Заложников нет. Остальное — работа других людей.

— Ладно, — сказал Гиркин.

Он повернулся к Кравцову.

Полковник смотрел на него долго. Потом произнёс тихо, только для Гиркина:

— Через чёрный выход они попадут на улицу Промышленную. Там у меня три группы.

— Это ваше дело, — сказал Гиркин так же тихо. — Моё дело закончено.