Максим Власов – Мастер слова (страница 2)

— Не знаешь ты, чего я хотел.

— Ты прав, — согласился Гиркин немедленно. — Не знаю. Поэтому спрошу напрямую: ты хотел, чтобы кто-то из этих людей пострадал, когда всё начиналось?

Долгая пауза.

— Нет.

— Я так и думал.

В переговорный автобус вошёл Кравцов. Без стука — дверь просто открылась, и он вошёл. Гиркин его не видел — сидел спиной к двери, лицом к стене с мониторами, — но почувствовал. Присутствие Кравцова всегда ощущалось сразу — как ощущается перемена атмосферного давления.

Полковник Андрей Сергеевич Кравцов был человеком, которому природа словно уготовила совсем другую судьбу. С такой комплекцией, с таким лицом — крупным, тяжёлым, с глубоко посаженными серыми глазами — ему следовало быть кузнецом или капитаном дальнего плавания. Вместо этого он двадцать два года руководил антитеррористическими операциями и успел за это время сделать то, что сделали немногие в его должности: научился отличать ситуации, где переговоры работают, от ситуаций, где они не работают. И научился давать переговорщикам время. Не потому что был мягким, уж этого ему точно не хватало, а потому что был умным.

Гиркин прикрыл трубку рукой.

— Одну минуту, Руслан.

Кравцов наклонился к уху Гиркина. Говорил тихо, почти без движения губ — привычка.

— Виктор. Полтора часа. Потом штурм.

— Нет.

— Никаких «нет». У нас там человек с сердцем, и если он умрёт —

— Если будет штурм — умрут другие. — Гиркин не повысил голос. Он никогда не повышал голос в автобусе. — Андрей Сергеевич, мы подходим к переломному моменту. Дайте мне час.

— Сорок минут.

— Час.

Пауза. Кравцов смотрел на него сверху. Он не хотел этим давить, просто рост. Потом выпрямился.

— Пятьдесят минут. И я хочу видеть хотя бы одного заложника снаружи через двадцать.

— Постараюсь.

— Мне не нужно «постараюсь».

— Тогда не спрашивайте, — сказал Гиркин и вернулся к трубке.

Это была не грубость. Это была честность. Кравцов знал разницу. Он ушёл, ничего не сказав.

— Руслан, я здесь. Прости за паузу.

— Что они там говорят?

— То, что всегда говорят. Что времени мало.

— И что?

— И то, что мне нужно, чтобы ты помог мне. Сделай одну вещь.

— Какую вещь.

Не вопрос — утверждение с вопросительной интонацией. Значит, слушает.

— Выпусти Сергея Валентиновича. Не всех. Одного человека, которому плохо. Это не уступка. Это не значит, что ты сдаёшься или соглашаешься на что-то. Это значит, что ты контролируешь ситуацию. Что ты — человек, который принимает решения.

Тишина.

Гиркин ждал. Он считал в голове — не секунды, а ритм дыхания. Восемь вдохов. Десять. Двенадцать.

— Если я его выпущу, — произнёс Руслан медленно, — они решат, что я слабею.

Вот оно. Страх потери контроля над ситуацией — не физического, а ощущения, что именно он определяет происходящее. Он боится, что жест гуманности будет прочитан как сигнал к тому, что он сломался. Что после этого усилят давление.

— Руслан, давай я скажу тебе, как это выглядит снаружи. — Гиркин чуть изменил позицию — сел прямее, голос стал немного тверже, не жёстче, а весомее. — Снаружи сейчас готовятся к штурму. Потому что снаружи не знают, кто ты. Они видят захватчика. Абстрактного. Опасного. Они не знают, что ты не хочешь крови. Что ты вообще не планировал, чтобы кто-то пострадал. Им нужен сигнал, что ты не псих с гранатой, а человек. Понимаешь?

Молчание.

— Выпустишь Сергея Валентиновича — они поймут, что с тобой можно разговаривать. Это даёт нам время. Время — это всё, что нам сейчас нужно.

— Что значит — нам?

Хороший вопрос. Острый.

— Мне, — поправился Гиркин. — Мне нужно время, чтобы найти то, что может сработать для тебя. Я не могу обещать тебе выпустить Артёма за двадцать минут. Но я могу работать в этом направлении, если у нас будет время. А именно доверие позволяет выиграть время. Первый шаг к доверию — это человек с сердечным приступом, который выходит отсюда живым.

Тишина. Долгая. Самая долгая за этот разговор.

Гиркин смотрел на монитор перед собой — там был план склада, восемнадцать красных точек, обозначающих позиции «Альфы». Он знал, что Кравцов сидит сейчас с телефоном и смотрит на часы. Знал, что аналитики рядом с ним напряжены. Знал, что где-то в машине скорой помощи сидит кардиолог, которого вызвали ещё три часа назад.

Он ждал.

— Хорошо, — сказал Руслан. — Одного.

Гиркин позволил себе выдохнуть. Незаметно, через нос.

— Спасибо, Руслан. Это правильное решение.

— Не надо меня хвалить как ребёнка.

Верно. Учту.

— Ты прав. Извини. Просто скажи мне: как это будет выглядеть? Как он выйдет?

— Просто выпущу и всё.

Сергей Валентинович вышел через восемь минут.

Гиркин видел это на мониторе — тепловизор давал нечёткую картинку, но было понятно: фигура у ворот, маленькое движение, металлическая дверь сбоку от ворот приоткрылась на метр, человек вышел. Медленно, придерживаясь за стену. Двое бойцов «Альфы» тут же двинулись к нему — аккуратно, без резких движений, как договорились.

В автобусе кто-то тихо сказал: «Есть».

Кравцов снова был рядом. Гиркин почувствовал его присутствие, не оборачиваясь.

— Десять человек, — сказал полковник негромко. — Ещё пятьдесят минут хватит?

— Нет, — сказал Гиркин. — Но это начало.

Кравцов помолчал.

— Ещё полчаса, Виктор. Потом я буду вынужден.

— Понял.

Тридцать минут. Это мало. Но Руслан только что сделал шаг. Человек, который сделал один шаг, при правильной работе сделает ещё. Главное — не спугнуть. Не начинать давить, потому что кажется, что он смягчился. Это самая распространённая ошибка: переговорщик получает первую уступку и думает, что пора нажать. Нажимаешь — и всё схлопывается. Уступка — это не сигнал слабости. Это сигнал того, что человек начинает искать выход. С таким человеком надо двигаться дальше очень осторожно, аккуратно, как по тонкому льду.

— Руслан, — сказал Гиркин.

— Слышу.

— Сергей Валентинович уже с медиками. Спасибо.

— Не надо спасибо. — Пауза. — Как он?

Он спросил. Это важно. Человек, которому безразличны заложники, не спрашивает: «Как он?»