Максим Власов – Мастер слова (страница 1)
Максим Власов
Мастер слова
Глава первая. Тридцать семь часов
Телефон был тёплым.
Виктор Михайлович Гиркин держал трубку двумя руками. Он не боялся её уронить, просто за последние восемь часов она стала единственной вещью в этом автобусе, которая казалась живой и за которую хотелось держаться особенно крепко. Всё остальное — мониторы, распечатки, пластиковые стаканы с остывшим кофе, лица аналитиков — существовало в другом измерении, том самом, где люди просто работают, просто делают своё дело. Трубка была чем-то другим. Трубка была нитью.
На другом конце нити — Руслан.
За окном переговорного автобуса, в двухстах метрах, за тремя рядами полицейского оцепления, стоял склад. Бетонные стены без окон на первом уровне, узкие прорези под самой крышей, ворота из гофрированного металла, выкрашенные когда-то в синий цвет, а теперь выцветшие до цвета февральского неба. Внутри — одиннадцать человек. Семь мужчин, четыре женщины. Работники небольшого арматурного завода, которые работали во вторую смену, в четыре часа дня оказались в ситуации, которой никак не ожидали.
Гиркин знал их имена. Он выучил их в первые два часа своей работы, когда принял переговоры на двадцать девятом часу кризиса от предыдущего переговорщика. Выучил не для отчётности — для себя. Чтобы помнить, что одиннадцать — это не число.
Сергей Валентинович, 54 года, мастер смены. Гипертония, принимает таблетки, которые остались в кармане куртки в раздевалке.
Лариса Николаевна, 38 лет, бухгалтер. Двое детей.
Он мог перечислить всех.
— Руслан, — сказал он негромко. Не в пустоту — в паузу, которая повисла между ними уже сорок секунд. — Я слышу тебя.
— Что ты слышишь? — голос на другом конце был хриплым, в нём слышалась та особая усталость, которая бывает у людей, проведших ночь в постоянном напряжении. Не физическая — нервная. Такая усталость опаснее физической: она снимает фильтры. — Я ничего не говорил.
— Именно, — сказал Гиркин. — Ты молчишь уже сорок секунд. Это тоже о многом говорит.
Пауза.
— Что говорит?
Хороший вопрос. Он не оттолкнул — он уточнил. Это важно. Человек, который собирается прерывать контакт, не уточняет.
— Что тебе сейчас тяжело, — ответил Гиркин просто. — Не потому, что ты слабый. А потому что ты несёшь то, что очень тяжело нести. И ты несёшь это уже больше суток.
Снова пауза. На этот раз совсем иная — не защитная, а задумчивая.
Гиркин ждал. Он умел ждать так, как умеют немногие люди: не заполняя тишину, не нервничая, не интерпретируя молчание как угрозу. В переговорах тишина — не пустота. Это пространство, в котором человек на другом конце ищет слова для того, что он ещё не сформулировал. Заполни это пространство раньше времени, и слова не найдутся. Человек замкнётся.
За спиной Гиркина кто-то кашлянул. Он не обернулся.
— Ты психолог? — спросил Руслан. В вопросе была усмешка, но не злая.
— Да.
— Они всегда присылают психологов. — Пауза. — В прошлый раз тоже был психолог. Говорил про «стадии принятия». Как будто я на похоронах.
Предыдущий переговорщик работал с Русланом восемь часов. По докладу — применял директивный подход, давил на эмоциональную нестабильность, несколько раз упомянул «последствия». Классические ошибки. Человека, который загнан в угол, нельзя пугать последствиями — он уже за ними. Он там живёт.
— Я другой психолог, — сказал Гиркин.
— Чем отличаешься?
— Я не буду говорить тебе про стадии. И про последствия — тоже не буду. Ты взрослый человек, ты всё понимаешь лучше меня.
Короткий смешок. Нехороший смешок — в нём была горечь.
— Понимаю. — Голос изменился, стал тише. — Всё понимаю. Именно поэтому я здесь.
— Расскажи мне, — сказал Гиркин.
— Что?
— Почему ты здесь. Я знаю официальную версию. Мне нужна твоя.
Руслану было тридцать лет. Это Гиркин знал из досье, которое ему дали два часа назад — тонкую папку с распечатками. Бывший контрактник, два года в Чечне, потом ещё полтора в частной охранной структуре. Уволен восемь месяцев назад. Причина в досье — «по соглашению сторон», что обычно означает что-то, о чём не пишут. Женат, двое детей. Или был женат — в досье была пометка «бракоразводный процесс, инициирован супругой».
И ещё: младший брат. Артём, двадцать три года. Задержан десять дней назад в ходе разгона несанкционированного митинга. Под стражей, обвинение в применении насилия в отношении сотрудника полиции — часть 1 статьи 318. Судьба дела пока неопределённая.
Именно это Гиркин считал ключом.
Не идеология — хотя люди, которые пришли с Русланом, формально принадлежали к националистической организации третьего эшелона, той самой, которую никто не финансирует и которую поэтому никто не контролирует. Не политика — хотя требования были сформулированы политически. Ключом был брат.
Потому что одно из официальных требований — освобождение троих задержанных участников тех беспорядков — было общим, но Гиркин видел в нём частное: Артём был одним из этих трёх.
Если я прав — а я думаю, что прав — то всё это грандиозное, опасное, идиотское предприятие с одиннадцатью заложниками и четырьмя вооружёнными людьми на складе арматурного завода происходит потому, что старший брат не знает, как иначе вытащить младшего. Это не значит, что с ним легко договориться. Это значит, что я знаю, о чём говорить.
— Ты знаешь про Артёма? — спросил Руслан.
Не «ты знаешь про моего брата». Имя. Имя — это всегда ближе, чем категория.
— Знаю, — сказал Гиркин.
— Что знаешь?
— Что ему двадцать три. Что он под стражей десять дней. Что обвинение — 318-я. — Пауза. — Что он твой брат.
Молчание. Долгое. Гиркин смотрел на монитор, где аналитик жестами показывал что-то — он не смотрел, не хотел отвлекаться. Потом молчание изменилось — стало другим, не защитным, а каким-то потрясённым.
— Ты специально это говоришь, — произнёс Руслан медленно. — Чтобы меня разморозить.
— Да, — сказал Гиркин.
Снова пауза.
— Почему честно?
— Потому что ты не дурак. Если я буду делать вид, что просто разговариваю, ты это почувствуешь. И перестанешь разговаривать. А мне важно, чтобы ты разговаривал.
Открытость в отношении своих намерений — один из самых недооценённых инструментов. Большинство переговорщиков скрывают то, что они делают, считая, что открытость подрывает эффект. На самом деле — наоборот. Когда ты говоришь человеку «я пытаюсь тебя разговорить» — ты снимаешь с него необходимость защищаться от манипуляции. Он уже знает. Он может расслабиться и просто говорить.
— Артёма подставили, — сказал Руслан. Тихо. Голос был тихим, но за этой тихостью чувствовалось огромное напряжение, как в материале под колоссальным давлением. — Он вообще не дрался. Он стоял, снимал на телефон. А потом один из этих в форме... — Он остановился. — Неважно. У тебя это есть в папке.
— Нет, — сказал Гиркин. — Про то, что он снимал — нет.
— Конечно нет. Потому что телефон у него забрали. И записи нет.
Вот оно. Не просто арест — ощущение, что система сработала несправедливо и целенаправленно. Что брата не просто задержали — что его намеренно затолкнули в ситуацию. Это многое меняет: здесь не просто требование об освобождении. Здесь — потребность, чтобы кто-то признал случившуюся несправедливость.
— Ты мне веришь? — спросил Руслан.
— Я тебя слышу, — сказал Гиркин. — Это не то же самое, что верю. Но это первый шаг.
— Честно.
— Стараюсь.
Тишина. Где-то за окном автобуса прошла машина, свет фар скользнул по стене. Была ночь — точнее, глубокая ночь, почти три часа. Промышленный район на окраине Казани спал тем тяжёлым сном, которым спят места, не предназначенные для жизни, только для работы.
— Сергей Валентинович, — сказал Гиркин. — Мастер смены. Ему плохо.
Молчание.
— Знаю, — произнёс Руслан после паузы. Голос стал другим — не жёстче, а сложнее. В нём появилось что-то, что Гиркин умел слышать: человек столкнулся с тем, что не предусмотрел. — Он с сердцем лежит.
— Он принимает препараты от давления. Они в раздевалке.
— Я знаю.
— Руслан, — сказал Гиркин ровно, без нажима, — если с ним что-то случится, всё изменится. Ты понимаешь это. Ты не хотел, чтобы кто-то пострадал. Я это вижу по тому, как ты говоришь.