Максим Власов – Держу тебя (страница 8)

— Ясно, — сказала она.

Он потоптался ещё немного, не зная, куда девать руки, а потом выдавил:

— Ну... удачи тебе. Правда.

Она молча кивнула.

Он развернулся и ушёл — сначала подчёркнуто медленно, затем всё быстрее. Она смотрела ему в спину. Его силуэт удалялся, становился всё меньше, пока не скрылся за углом. И всё. Пустота. Чужая улица, вечер, равнодушные прохожие и фонтан без воды.

Таня постояла так ещё несколько минут. Потом повернулась и пошла домой.

Она не плакала в тот вечер.

Это было странно — она ждала, что заплачет, готовилась к этому почти так же, как готовятся к чему-то неизбежному. Но слёз не было. Она пришла домой, разулась в прихожей, прошла на кухню и механически, не чувствуя вкуса, поела гречку с маслом, которую сварила ещё утром. Помыла тарелку. Пошла в комнату. Легла.

Смотрела в потолок.

В голове было тихо. Не спокойно — тихо. Так бывает в комнате, из которой только что вынесли что-то большое: пустота уже появилась, но ещё не освоилась, не привыкла быть пустотой.

Она думала — на удивление, не о Диме, — а о том, что будет дальше. О вещах конкретных. Декабрь — роды. Примерно декабрь, врач говорила, что это может случиться чуть раньше. Потом — ребёнок. Потом — как-то жить. Деньги — пособие, совсем немного. Работа — позже, когда станет можно. Институт — тоже потом. Помощь… Нина Петровна, может быть. Катя. Больше рассчитывать не на кого.

Мама.

Таня думала о маме без обиды, просто как о данности: мама есть, мама живёт в одной квартире с ней, но мама не поможет. Это факт. Факты не требуют эмоций, они просто существуют, их нужно учитывать и строить жизнь вокруг них.

Она лежала и строила. В голове, в темноте, набрасывала что-то — не план, планов она боялась. Ведь любой план предполагает, будто ты знаешь, как всё сложится, а она не знала. Скорее, это был примерный контур того, что необходимо сделать.

Родить. Не умереть при этом — в прямом смысле. Она очень боялась смерти, это был один из её тихих страхов, о которых никому не рассказывают. Взять ребёнка на руки. Принести домой. Кормить. Не спать, потому что с младенцами не спят. Найти деньги. Позже — найти работу. Вернуться в институт.

Слишком много «потом». Но сначала — родить.

Она закрыла глаза.

Малышка внутри толкнулась — раз, другой. Словно напоминала: «Я здесь. Не забывай».

— Помню, — тихо выдохнула Таня в темноту. — Помню.

Следующие два дня прошли обыденно — насколько обычным вообще может быть существование после случившегося. Таня просыпалась, ела, ходила в женскую консультацию на плановый приём, возвращалась. Разговаривала по телефону с Катей — та набрала сама. Таня выговорила коротко: «Всё, ушёл». Катя помолчала, а потом отрезала: «Ну и идиот». — «Может быть», — отозвалась Таня. «Я приеду в субботу», — пообещала подруга. «Хорошо», — согласилась она.

На третий день после того разговора у фонтана она утром взяла телефон, чтобы проверить время, и увидела, что Дима удалил её из контактов в мессенджере. Просто взял и удалил. Без прощального сообщения, без объяснений — просто исчез из списка. Будто её никогда и не было.

Она отрешённо смотрела на пустое место там, где ещё вчера была его аватарка, и пыталась разобраться в нахлынувших чувствах, для которых не находилось одного слова. Это было сложное, многослойное ощущение. Сверху — странное, почти абсурдное удивление: вот так просто? Удалил — и всё? Чуть глубже — давящая, свинцовая тяжесть. А под ней — почти ничего. Пустота, которая уже начала осваиваться и привыкать быть пустотой.

Она отложила телефон. Встала. Пошла умываться.

Через неделю её остановила во дворе соседка с третьего этажа — Галина Ивановна, женщина шумная, всезнающая, из тех, кто в курсе всего, что происходит в радиусе трёх подъездов. Она смотрела на Танин живот без всякого стеснения — открыто, оценивающе.

— Слышала, слышала, — сказала она, хотя Таня не произнесла ни слова. — Рожать скоро. А отец-то что, не видать его?

— Не видать, — ответила Таня.

— Бросил, значит?

Разговаривать об этом с Галиной Ивановной совершенно не хотелось. Ни с кем не хотелось, а с ней — особенно.

— До свидания, Галина Ивановна.

— Ну, ты держись, — полетело ей в спину. — Нынче все мужики такие. Ненадёжные.

Таня зашла в подъезд. Остановилась у лифта, нажала кнопку. Лифт гудел где-то наверху.

Ненадёжные.

Она словно зацепилась за это слово. Обкатывала его в голове: ненадёжные… Простое слово. И, наверное, точное. Она думала: как это — знать заранее, что человек ненадёжный? Как это определяется? По каким признакам? Она ведь не знала. Она смотрела на Диму и видела мужчину, который приносит ей имбирный чай и говорит «всегда». Никакой «ненадёжности» она в нём не замечала. Или не хотела замечать. Или замечала, но отказывалась признаваться себе в этом.

Лифт приехал. Она вошла, двери закрылись.

Таня смотрела на своё отражение в мутном металле дверей — размытый, нечёткий силуэт, огромный живот. И думала: в следующий раз — если этот следующий раз вообще когда-нибудь будет, в чём она сильно сомневалась, — она станет смотреть внимательнее. Не на слова. На дела. На то, как человек ведёт себя, когда становится тяжело. Ведь когда всё легко, все кажутся прекрасными. А вот когда тяжело… Вот тогда и надо смотреть.

Двери открылись. Она вышла на своём этаже.

Катя приехала в субботу утром, как и обещала. Привезла большой пакет с детскими вещами: её сестра родила год назад, племянник из всего этого уже вырос, вот она и отдала. Ползунки, чепчики, крошечные носочки… Таня держала их в руках, и внутри у неё всё сжималось от их размера. Такие маленькие. Невозможно, пугающе крохотные.

— Их стирать не надо, — сказала Катя, кивнув на большой пакет. — Уже все чистые. В машинке постирали.

— Спасибо, Кать! — ответила Таня.

— Не за что. Лишь бы всё подошло.

Катя оглядела комнату и задержала взгляд на детской кроватке в углу — подержанной, купленной в прошлом месяце на деньги, которые Таня откладывала с лета.

— Симпатичная кроватка.

— Нормальная.

Они пили чай на кухне. Мама, которая тоже была дома, прошла мимо, коротко кивнула Кате и скрылась в своей комнате. Катя посмотрела ей вслед, но ничего не сказала.

— Как ты? — спросила она Таню.

— Нормально.

— Тань, — Катя пристально посмотрела на неё. — Я серьёзно спрашиваю.

Таня обхватила кружку обеими руками и уставилась в чай.

— Не знаю, — призналась она честно. — Иногда нормально. Иногда — не очень. Бывает, проснусь утром, лежу и думаю: как я всё это одна потяну? А потом встаю и просто живу дальше, потому что другого выхода нет. Вот как-то так.

Катя понимающе кивала — она слушала по-настоящему, а не просто из вежливости.

— Боишься? — тихо спросила она.

— Всего, — ответила Таня. — Вообще всего боюсь. Родов боюсь. Того, что будет потом, — боюсь. Что не справлюсь — боюсь. И что справлюсь плохо — тоже боюсь. — Она горько усмехнулась. — Выбор, как видишь, богатый.

— Справишься, — уверенно сказала Катя.

— Откуда тебе знать?

— Потому что ты уже справляешься. — Катя кивнула на её живот. — Вот это — уже победа. Полгода совсем одна.

Таня посмотрела на подругу. Потом на свой живот. Потом снова перевела взгляд на чай.

— Кать, — тихо произнесла она. — Он ведь удалил меня. Просто удалил из контактов. Без единого слова. Молча.

Катя помолчала, подбирая слова.

— Я знаю, — вздохнула она. — Мне сказали.

— Кто?

— Неважно. — Катя накрыла Танину ладонь своей. — Он плохой человек, Тань.

— Нет, — покачала головой Таня после долгой паузы. — Не плохой. Просто трус. А это, пожалуй, хуже, чем быть плохим. Плохой человек хотя бы что-то делает, совершает поступки. А трус — он просто исчезает.

Катя внимательно смотрела на неё.

— Ты очень умная, — тихо сказала она.

— Дорогой ценой, — отозвалась Таня.