Максим Власов – Держу тебя (страница 7)

Она стояла на крыльце со справкой в руке и смотрела на них. Не из зависти — или, точно не только из-за неё. Ею владело какое-то другое чувство, для которого в языке не находилось точного слова. Что-то вроде: они идут в одну сторону, а я — совершенно в другую. Разные дороги, вот и всё. Не лучше и не хуже — просто разные.

Она сошла с крыльца, дошла до остановки и села в троллейбус.

В салоне пожилая женщина тут же поднялась и молча уступила ей место, просто кивнув на сиденье. Таня по привычке хотела отказаться, но вовремя поняла, что ноги действительно гудят, и тихо произнесла: «Спасибо».

Она сидела и смотрела в окно. Август уплывал куда-то назад — деревья, вывески магазинов, спешащие люди, чужая жизнь. Всё как всегда. Всё выглядело так, будто ничего вокруг не изменилось.

Но изменилось. Всё безвозвратно изменилось, пока она просто смотрела в это стекло.

Вечером она сидела в своей комнате и разговаривала с животом.

Она больше не смущалась, как в первый раз, — успела привыкнуть. Всё началось тогда, в больничной темноте, и с тех пор продолжалось само собой, без всякого плана или причин. Она просто говорила.

— Ты, наверное, уже слышишь меня, — тихо сказала Таня. — Я читала, что на шестом месяце дети всё слышат. Так что... слушай.

Она помолчала. Внутри затаилась малышка. На последнем УЗИ сказали, что будет девочка. Таня приняла эту новость удивительно спокойно, а потом, оставаясь наедине с собой, раз за разом примеряла к себе это слово: «Девочка. У меня будет девочка». Сейчас дочка не двигалась — наверное, спала.

— Я честно не знаю, что нас ждёт, — призналась Таня. — Не знаю, как справлюсь. Многого не знаю. Но ты растёшь, и этого уже не отменить. Да я и не хочу ничего отменять. Просто знай: я никуда не уйду. Да и куда мне уходить, ведь ты внутри меня? — Она улыбнулась собственным словам. — Ты иногда так пинаешься, будто совсем там разошлась. Но это нормально. Пинайся. Я привыкну.

Малышка тут же дала о себе знать — один отчётливый толчок, словно в знак согласия.

Таня тихо засмеялась. В пустой комнате, на исходе августа, совсем одна... Но одна ли? Нет. Их теперь двое. Пока только двое, но двое — это уже не одиночество.

Опуская ладонь на живот и чувствуя ответное живое тепло, Таня думала о том, что этого — пока достаточно. Пусть сейчас вокруг нет ничего другого. Есть они. И этого пока вполне достаточно, чтобы чувствовать себя нормально.

Глава третья. Он просто исчез

Август кончился без предупреждения.

Так всегда бывает с летом: оно длится и длится, и кажется, будто впереди ещё уйма времени, но вдруг в какой-то один день всё в воздухе меняется. Дело даже не в температуре — меняется что-то неуловимое, более тонкое. Быть может, запах. Или свет — он становится немного другим, падает под пологим углом, отчего тени деревьев ложатся иначе. И ты понимаешь: всё, колесо повернулось. Лето ещё здесь, но оно уже смотрит назад.

Таня остро чувствовала эту поворотную точку августа каждый год и любила это состояние. В нём было что-то честное: ничто не длится вечно, всё меняется, и это правильно. Время движется вперёд. Но в нынешнем году этот поворот ощущался совсем по-другому.

Первого сентября она впервые за три года не пошла в институт. Лежала в постели и слушала, как за окном просыпается город: шум машин, обрывки голосов, а где-то вдалеке — детский смех. Наверное, кто-то вёл первоклашку в школу, с огромным букетом цветов. Сама Таня ни о чём не думала. Просто лежала. Живот уже стал большим — пошёл седьмой месяц. Она устроилась на боку, как давно научилась, подложив подушку между коленей, и безучастно смотрела на стену.

Стена была всё той же. Старые обои в мелкий цветочек поклеили ещё до её рождения; она никогда не знала, кто их выбирал и почему остановился именно на этом рисунке. Бледно-голубые бутоны на белом фоне выцвели настолько, что стали почти неразличимы. За долгие годы она выучила каждый сантиметр этого узора.

Телефон лежал рядом. Она долго смотрела на экран, прежде чем взять его в руки и открыть переписку с Димой.

Её последнее сообщение было отправлено ещё двадцать восьмого августа: «Привет. Как ты?». Он прочитал его — статус «прочитано» безжалостно светился в углу, — но не ответил. Это было три дня назад. Двадцать девятого она написала снова: «Дим, напиши хоть что-нибудь». Снова «прочитано». И тишина.

Сегодня писать она не стала. Просто разглядывала их диалог — эти редкие, короткие фразы, которые затухали, словно пульс угасающей жизни. Закрыла приложение. Секунду спустя открыла снова. Опять закрыла.

Встала, пошла в ванную. Умылась прохладной водой. Долго всматривалась в своё отражение — в последнее время она делала это всё чаще. Будто пыталась отыскать в собственных чертах разгадку, объяснение происходящему. Что с ней не так? Где она оступилась? В какой именно момент всё покатилось не туда?

Но зеркало хранило молчание. Из него глядела самая обыкновенная девушка — бледная, с тёмными кругами под глазами и с большим животом. Ничего примечательного. Она умылась ещё раз и вышла из ванной.

Второго сентября он написал сам.

Уведомление пришло, когда она грела чай. Телефон лежал на кухонном столе, экран внезапно вспыхнул. Сердце болезненно дёрнулось — она ощутила этот физический рывок в груди, похожий на мгновенный испуг, когда спотыкаешься на ровном месте. Таня схватила трубку.

«Тань, нам надо поговорить».

Она заворожённо смотрела на экран. Короткая фраза, значение которой понятно без слов. Все знают, что за ней стоит. Она знала это слишком хорошо — и всё равно напечатала:

— Окей. Когда?

— Сегодня можешь?

— Могу.

— В семь, у фонтана на Советской?

— Хорошо.

Она отложила телефон. Чай в кружке успел остыть, пока она неподвижно смотрела в одну точку. Взяла кружку, подержала и поставила обратно на стол. Вернулась в комнату, опустилась на кровать.

До встречи оставалось почти восемь часов — на часах было только начало двенадцатого.

Таня судорожно цеплялась за крохотную надежду: а вдруг всё не так? Вдруг он хочет поговорить совсем о другом? Вдруг он просто испугался ответственности, а теперь пришёл в себя и вернулся? Она где-то слышала, что мужчины часто замыкаются, когда им страшно, но потом обязательно возвращаются. Может, это её случай?

Она прокручивала эти мысли в голове, но не верила ни одному собственному слову.

Фонтан на Советской уже не работал — сезон закончился. Он стоял сухой и немного запущенный. Кто-то бросил на дно пустую бутылку, и она лежала там рядом с несколькими монетками, которые люди кидали летом на счастье. Монеты блестели тускло, подёрнутые налётом.

Дима ждал её. Он пришёл раньше и теперь стоял, засунув руки в карманы. Увидев Таню, безучастно кивнул, но не улыбнулся.

Она подошла. Они впервые за всё время встретились без объятий — просто замерли друг напротив друга.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Помолчали. Он смотрел куда-то мимо неё — на чашу фонтана, на тусклое серебро на дне. Она разглядывала его лицо. Такое знакомое, изученное до мельчайших черт, но сейчас на нём проступило то, чего она больше всего не любила в людях. Виноватость. Особая виноватость, которая не просит прощения, а лишь ждёт разрешения уйти.

— Говори, — прервала тишину Таня.

Он переступил с ноги на ногу, неловко провёл рукой по волосам.

— Тань... — начал он. — Я... — Снова заминка. — Я не готов. Понимаешь? Я думал, что смогу, что всё нормально, но я... Это не то, чего я хочу сейчас. Это не то, к чему я готов.

Она слушала, не перебивая. Стояла и впитывала каждое слово, и где-то внутри неё — там, где последние недели жило тихое, почти привычное ожидание боли — что-то окончательно рушилось. Словно опускалась пыль после крушения чего-то огромного.

— Что именно «это»? — спросила она ровно.

Он наконец посмотрел ей прямо в глаза.

— Ребёнок. Семья. Всё это. — Дима тут же снова отвёл взгляд. — Я слишком молодой ещё. Мне надо... не знаю. Мне надо пожить. Понять, чего я вообще хочу.

Она промолчала.

— Ты замечательная, — добавил он, и Таня услышала в этой фразе то, что слышится всегда перед расставанием. Слово-прощание. Слово-откуп. — Ты справишься. Ты сильная.

— Откуда ты знаешь, что я сильная? — спросила она. Без надрыва, без злости — просто спросила.

Он не нашёл что ответить.

Они стояли у сухого фонтана в начале сентября. Вечер всё ещё дышал тёплым воздухом — последним теплом перед затяжными холодами. Где-то совсем рядом смеялись люди, спешили по делам прохожие, текла чужая жизнь. А они просто стояли. Таня смотрела на человека, которому безоглядно верила семь месяцев, который обещал быть «всегда», который когда-то принёс имбирный чай и бережно перевязал пакетики ниткой, который пришёл в больницу всего раз за две недели и сидел на самом краешке кровати... Смотрела и думала: «Вот оно. Вот как это выглядит. Запомни».

— Ладно, — выдохнула она.

Он взглянул на неё с явным облегчением, которое тут же попытался скрыть за неловкостью. Эта смесь облегчения и малодушия уязвила её сильнее всего. Потому что в его глазах не было горя. Ни единой капли.

— Ты поможешь? — спросила она. — Деньгами хотя бы. Потом, когда родится?

Он замялся:

— Я постараюсь... Там видно будет.

Это «там видно будет» на самом деле означало «нет», и она это прекрасно понимала. Не потому, что Дима был законченным подлецом. Может, и не был. Возможно, он был просто слишком молодым и трусливым — что, в общем-то, почти одно и то же в двадцать два года. Просто его слова значили: «Нет, и больше на меня не рассчитывай».