Максим Власов – Держу тебя (страница 6)

А боялась она многого. Боялась родов — самого физического процесса, о котором столько читала и смотрела; это казалось кошмаром. Боялась того, что будет потом: когда ребёнок родится, его нужно будет кормить, баюкать по ночам, одевать, на что-то содержать... А она одна, без денег и поддержки, и ей всего двадцать лет. Боялась сломаться, опустошить внутренний ресурс, без которого всё это не выдержать. Боялась оказаться плохой матерью. Боялась стать копией собственной матери.

Это последнее пугало сильнее всего.

Таня вспомнила маму. О том, как та растила её в одиночку — да, это было тяжело, чистая правда. Но как она это делала... Как исчезала из дома, возвращалась нетрезвой, кричала. Как сменяли друг друга чужие мужчины. Однажды, когда Тане было лет восемь, мама не пришла вовсе — ни ночью, ни утром. Объявилась только к вечеру следующего дня. Весь этот бесконечный день маленькая Таня сидела одна в пустой квартире и ела хлеб с вареньем — единственное, что умела соорудить сама. Сидела у окна, жевала и ждала.

Она не хотела для своего ребёнка такой же доли. Не хотела, чтобы он сидел у окна с куском хлеба, не зная, вернётся ли мать.

Но именно здесь её мысли делали крутой вираж: если она так боится повторить чужие ошибки, разве это не доказывает, что она — другая? Что она чётко сознаёт, как поступать нельзя? Разве само это осознание ничего не стоит? Таня лежала, пытаясь понять, достаточно ли одного лишь понимания, чтобы не превратиться в собственную мать.

В конце концов поток мыслей иссяк — они просто выработались, как кислород в запертой комнате. И в наступившей звенящей тишине, когда думать стало больше не о чем, она снова опустила руку на живот. Четвёртый месяц. Он уже округлился, стал осязаемым. Таня лежала, прижимая ладонь, но чувствовала пока лишь собственное тепло. Шевелений почти не было — лишь изредка проскальзывало что-то настолько лёгкое и неуловимое, что она не могла понять: то ли это реальное движение, то ли игра её воображения.

И всё же она знала: «Ты там. Ты есть».

И что-то глубоко внутри — то, что она по-прежнему боялась назвать по имени, — тихо шептало ей: «Не надо. Не делай этого. Сохрани. Сохрани её или его...» — пола она ещё не знала. «Сохрани. Потому что это живое. Потому что это твоё. Однажды ты возьмёшь этого кроху на руки и поймёшь то, чего не способна понять сейчас. Если ты убьёшь это сейчас, то уничтожишь и часть себя — ту, которая никогда не вернётся. Ты продолжишь жить, возможно, всё даже будет хорошо, но где-то на самом краю сознания поселится глухое чувство, что всё пошло не так. Всегда, всю оставшуюся жизнь — немного не так».

Она лежала и вслушивалась в этот внутренний голос — спокойный, лишённый пафоса, негромкий, но абсолютно отчётливый.

Потом она убрала руку. И уже у самого края сна подумала: «Ладно. Рожу».

Вот так просто — «ладно». Так порой принимаются самые главные решения в жизни: без лишнего драматизма, без клятв и слёз. Просто: ладно. Я сделаю это.

И она уснула.

Через две недели её выписали — угроза миновала, состояние стабилизировалось. Она вернулась домой.

Дома всё оставалось прежним: та же квартира, знакомая комната, то же старое пятно на потолке. Мама была дома, мельком спросила:

— Ну как?

— Нормально.

— Ладно.

На этом разговор закончился.

Таня разобрала сумку, которую Катя помогала ей собрать перед больницей. На кухне поставила чайник, достала кружку. Положила на дно пакетик имбирного чая — остался ещё один из тех, что когда-то принёс Дима. Пока закипала вода, она гипнотизировала взглядом лежащий на столе телефон. Потом всё же взяла его и написала: «Выписали. Всё хорошо».

Он ответил через двадцать минут: «Отлично. Береги себя».

Береги себя.

Она долго смотрела на эти короткие, ставшие чужими слова. Потом отложила телефон. Налила кипяток, взяла кружку и села у окна. За стеклом догорал июньский вечер. По двору медленно шла женщина с коляской, мерно покачивая её на ходу. Таня провожала её взглядом. Женщина остановилась, наклонилась, поправила что-то внутри и пошла дальше.

Таня тихо пила чай, глядя на пустеющий двор.

А внутри неё кто-то рос. Медленно, неуклонно, по своему собственному расписанию, которое никто на свете не мог ни ускорить, ни отменить. Рос — и всё. Просто рос.

В июле Дима почти исчез. Таня перестала скрывать это от самой себя — в этом месяце она позволила себе наконец увидеть очевидное. Он не писал первым. Никогда. На её сообщения отвечал, но сухо и коротко. На предложения встретиться отделывался размытыми: «постараюсь», «посмотрим», «может, на следующей неделе». Но недели приходили и уходили одна за другой. Они увиделись всего раз за весь месяц: посидели часок в кафе, он выглядел уставшим и каким-то виноватым. Но виноватым без раскаяния — так выглядят должники, которые прекрасно знают о своём долге, но возвращать его не собираются.

Она спросила лишь однажды, напрямую:

— Дим, что происходит?

Он упорно смотрел в стол. Бормотал что-то о том, что «всё сложно», что «надо подумать», что «ему просто нужно время».

— Время на что? — тихо спросила она.

Он не ответил. Не потому, что не знал, что сказать — Таня кожей чувствовала это, — а потому, что правда была слишком тяжёлой, чтобы произносить её вслух.

Она не стала давить. Встала, накинула куртку — к вечеру заметно похолодало, — и спокойно произнесла:

— Ладно. Ты знаешь, где меня найти. И вышла.

На улице она пошла быстро. Не потому, что спешила, а потому, что на скорости мысли не успевают её догнать. Живот уже мешал — пять месяцев, беременность стала заметной, сместился центр тяжести. Она шла теперь совсем иначе, чем раньше, по-другому держала спину.

Она шла и думала: «Вот и всё. Наверное, это конец». Наверное, именно так всё обычно и заканчивается. Без громких скандалов, без финальных объяснений и драмы — отношения просто растворяются. Как улетучивается из комнаты запах: только что был — и вот уже нет, и совершенно непонятно, в какой именно миг он исчез.

Таня не плакала. Странно, но слёз не было. Может, всё выплакалось в больничной темноте. А может, просто иссяк их внутренний запас. Она шла и чувствовала себя абсолютно пустой. Но это была мирная пустота — какая бывает после разрушительного шторма, когда всё вокруг перевёрнуто и сломано, но буря наконец утихла.

Дома она заставила себя поесть — без всякого аппетита, просто потому, что надо. Легла в постель. Закрыла глаза.

И вдруг внутри... толчок.

Впервые такой явный, отчётливый, не оставляющий сомнений. Крошечный, но осязаемый. Словно кто-то легонько пнул её изнутри маленькой пяткой. Один раз. Затем ещё.

Таня распахнула глаза. — Привет, — прошептала она. Впервые вот так, вслух, обращаясь к тому, кто внутри. — Я здесь.

В ответ — ещё один лёгкий толчок. И снова тишина.

Она лежала, прижав ладонь к животу. За окном медленно, нехотя густели июльские сумерки, словно лету было искренне жаль расставаться со светом.

Она думала: «Вот нас и двое. Что бы ни происходило там, снаружи, — нас теперь двое». И это было единственным, в чём она сейчас была уверена до конца.

В начале августа Катя снова завела этот разговор. Опять осторожно, тщательно подбирая слова. Рассказала, что видела Диму в клубе — весёлого, в шумной компании, с какими-то девушками. Вовсю тусовался. Таня слушала молча. Просто кивала.

— Таня, — не выдержала Катя. — Ты вообще как?

— Нормально.

— Но это же... — Катя запнулась, подыскивая верное выражение. — Это же свинство.

— Да, — согласилась Таня.

— И это всё? Ты просто так это оставляешь?

— Кать, — Таня мягко посмотрела на неё. — У меня нет на него сил. Понимаешь? Совсем нет. У меня шестой месяц. У меня изжога. Ноги к вечеру становятся как чужие. Думать о нём сейчас — это как взваливать на себя тяжёлую ношу, когда ты и так еле переставляешь ноги. Не могу я.

Катя смотрела на неё — долго, внимательно.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Ты права.

И больше о Диме они не говорили. Таня ничего не запрещала — просто эта тема закрылась сама собой, словно дверь, которую никто нарочно не трогал, а просто захлопнуло случайным сквозняком. Он тусовался в клубе с девчонками — ну и пусть. Ему там было хорошо. Ей здесь — так, как есть. Думать о нём теперь означало впустую расходовать кислород в запертой комнате. Воздуха и без того оставалось мало. И она берегла его для самого важного.

Академический отпуск она оформила в конце августа.

Пришла в деканат. Секретарь, Маргарита Олеговна, едва взглянув на её живот, сразу всё поняла и не стала задавать лишних вопросов. Просто протянула бланк. Таня заполнила заявление и вернула его. Маргарита Олеговна хлёстко поставила печать — раздался этот привычный, будничный звук удара о бумагу — и отдала ей копию.

— Когда решите восстанавливаться, позвоните заранее, — сказала она. — Удачи.

Последнее слово прозвучало без особого выражения — просто дежурная фраза, которую принято говорить. Но Таня кивнула совершенно серьёзно:

— Спасибо.

Выйдя из деканата, она остановилась на крыльце.

Перед ней раскинулся институтский двор. Клён у самого входа уже начинал желтеть по краям листьев — август всё-таки, хотя на улице ещё стояло тепло. По двору торопливо шли студенты: с рюкзаками за плечами, с кофе в бумажных стаканчиках. Кто-то весело смеялся, кто-то уткнулся в телефон. Обычный день. Конец августа, преддверие нового учебного года. Вот только для неё это было не начало. Для неё это была пауза.