Максим Власов – Держу тебя (страница 5)

Когда они виделись, он был... другим. Она не сразу смогла сформулировать это для себя. Несколько раз думала: «Может, устал? Может, навалились свои проблемы, не надо думать о плохом». Но потом — назвала вещи своими именами. Он был отсутствующим. Физически сидел рядом — и отсутствовал. Смотрел в телефон, перекладывал его с места на место, отвечал с секундной задержкой, будто его мысли бродили где-то далеко и возвращались неохотно.

Как-то раз она рассказывала какую-то смешную историю с пар, сама же засмеялась и посмотрела на него. Он улыбался. Но улыбка была вежливой — так улыбаются незнакомцу в лифте. Неживая. Не его улыбка.

Она заметила. Заметила — и ничего не сказала. Потому что если озвучить это вслух, придётся отвечать на вопрос, который она сама себе ещё боялась задать. Придётся смотреть в упор на то, на что смотреть совершенно не хотелось. А пока она не смотрела прямо — можно было притворяться, что показалось. Показалось. Может быть, просто показалось.

В мае у неё стал заметен живот. Совсем немного — так, что видела это, пожалуй, только она сама, другие бы и не заметили. Но она видела: фигура изменилась, появилась округлость там, где её никогда не было. Она стояла перед зеркалом в ванной — в одном белье — и разглядывала себя. Поворачивалась. Смотрела сбоку.

Это было странное чувство — видеть, как твоё собственное тело становится другим. Не по твоему решению, не по твоему плану — просто становится. Живёт своей жизнью, делает своё дело. Она стояла, смотрела на себя и думала: там, внутри — кто-то. Уже кто-то, уже не просто клетки и процессы. Уже — кто-то.

В двенадцать недель она пришла на УЗИ.

Врач провела датчиком по животу — холодный гель, тёмный экран. А потом на мониторе появилось что-то маленькое, белое, поначалу непонятное.

— Вот голова, вот ручки, — сказала врач.

И Таня смотрела — и видела. Видела крошечное существо, свернувшееся, абсолютно невозможное по размеру, и оно двигалось. Оно двигалось само — чуть-чуть, совсем немного, но двигалось. Живое.

— Сердцебиение хорошее, — добавила врач. — Развитие по сроку.

Таня смотрела на экран. Она не знала, что скажет потом. Она просто смотрела. И внутри неё — очень медленно, бережно, как выходят наощупь из тёмной комнаты — что-то начало меняться. Изменилось само её отношение к этому «кому-то» внутри. До этого момента всё было лишь знанием: два теста, слова врача, голый факт. Теперь это стало чем-то совсем другим. Она не могла назвать это словом — возможно, потому что оно казалось слишком большим, и она боялась произносить его раньше времени.

Она вышла из кабинета с распечаткой УЗИ — чёрно-белым размытым снимком, на котором непосвящённый человек не увидел бы ничего, кроме серых пятен. Снова взглянула на него в коридоре, а потом убрала в сумку.

Написала Диме: «Была на УЗИ. Всё нормально. Двигается».

Он ответил через час: «Класс».

Один человек. Одно слово.

Она убрала телефон. Пошла домой.

Июнь начался с жары — неожиданной, резкой, как будто весна не утруждала себя постепенностью и просто однажды включила лето на максимум. Город задышал асфальтом и пылью, в троллейбусах стало невыносимо душно, все ходили с влажными затылками и усталыми лицами.

У Тани уже округлился живот — на четвёртом месяце беременность стала по-настоящему заметна. Она переоделась в просторные вещи — во всё то, что совсем не давило. Ей было жарко и неудобно, постоянно хотелось пить, а ноги к вечеру гудели.

В начале июня Катя сказала ей — осторожно, подбирая слова:

— Слушай, я не хотела говорить... Но...

— Говори.

— Я видела Диму. Позавчера, в «Горчице» — ну, в этом кафе на Ленинской. Он был с девушкой. Они смеялись, он... ну, он обнимал её за плечи.

Таня смотрела на Катю. Та отвечала ей взглядом — внимательным, осторожным, как смотрят на человека, которому только что сообщили что-то тяжёлое и не знают, как он это перенесёт.

— Может, подруга, — тихо сказала Таня.

— Может, — согласилась Катя.

И замолчала. Потому что обе они знали: это «может, подруга» — лишь слова. Слова, которые помогают ненадолго зажмуриться, чтобы не видеть очевидного.

Таня написала Диме в тот же вечер. Написала просто: «Привет. Как ты?» Он ответил быстро: «Нормально. Ты как?» «Тоже. Увидимся на этой неделе?» Пауза затянулась — минут на пятнадцать. Потом пришло: «Постараюсь, тут дела навалились. Напишу».

Не написал ни в тот день, ни на следующий.

Она смотрела на их переписку. Смотрела на это «напишу» и ждала. Потом перестала ждать чего-то конкретного — и всё равно ждала, сама не зная чего. Просто жила с глухим ожиданием внутри, как живут с чем-то неудобным, к чему успели привыкнуть и без чего уже не знают, как существовать.

А потом появились крапинки.

Сначала — на левом запястье. Мелкие, красные, похожие на укусы мошкары, вот только никакой мошкары в комнате не было. Таня подумала: аллергия на что-то. Но вскоре точно такие же точки проступили на правой руке, перекинулись на ладони, рассыпались по предплечьям. Мелкие красные точки, будто кто-то рассыпал под самой кожей зудящий порошок.

В женской консультации врач внимательно осмотрела её руки и спросила:

— Стресс есть?

Таня хотела соврать и сказать «нет», но не смогла. Ложь была бы настолько очевидной, что слова просто застряли в горле.

— Есть, — тихо ответила она.

Врач вздохнула — без осуждения, просто устало:

— Нервный дерматит. На фоне переживаний. Вам нельзя так, понимаете? Вы сейчас не одна. Ребёнок всё чувствует.

Ребёнок всё чувствует.

Таня сидела на стуле перед врачом, оглушённая этой мыслью. Там, внутри неё — кто-то. И этот кто-то чувствует всё, что чувствует она. Её страх — это теперь и его страх. Её боль — его боль. Оказалось, она больше не имеет права на слабость. Или имеет, но цена за неё слишком высока.

Врач выписала препараты, велела беречь себя и строго предупредила: если появятся тянущие боли — сразу звонить.

Тянущие боли начались через три дня.

Она позвонила. Её положили на сохранение.

Больница была старая — из тех, что строились ещё в советское время и с тех пор ремонтировались лишь частями. Где-то поблёскивал свежий кафель, а где-то проступала облупившаяся краска и не закрывались до конца старые оконные рамы. Четырёхместная палата: тумбочка, одно окно с видом на больничный двор. Там росли три тополя и стояла скамейка, на которую, казалось, никто никогда не садился.

Таня лежала на койке и смотрела, то на дверь, то в потолок.

Соседки менялись — одни выписывались, поступали другие. На третий день напротив Тани положили девушку лет двадцати пяти — Наташу, как она сама представилась, бойкую, разговорчивую. К ней каждый день приходил муж — высокий, в очках, неизменно с едой: то домашний суп в термосе, то фрукты. Он садился рядом, брал её за руку, они тихо разговаривали и иногда смеялись над чем-то своим. Муж появлялся всегда в одно и то же время — около семи вечера. Наташа уже с шести начинала посматривать на дверь.

Таня смотрела на них и отворачивалась. Не из зависти — или, во всяком случае, не только из-за неё. Просто было больно. Так бывает больно смотреть на яркий свет, когда слишком долго пробыл в темноте. Не свет виноват. Просто больно.

Дима пришёл всего один раз за две недели.

В среду, около восьми вечера. Принёс апельсины — пакет, пять штук. Поставил на тумбочку. Сел на край кровати — не на стул рядом, как муж Наташи, а на самый краешек, неловко, как сидят на чужом месте.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — ответила она.

— Хорошо.

Помолчали. За шторкой Наташин муж что-то увлечённо рассказывал, Наташа смеялась. Дима посмотрел в сторону шторки, потом — на часы.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Я пойду, наверное. Поздно уже.

Была половина девятого.

— Иди, — сказала Таня.

Он встал. Потоптался. Сказал: «Поправляйся». Наклонился, поцеловал её в висок — быстро, вскользь — и вышел.

Она осталась лежать, уставившись в потолок. Апельсины стояли на тумбочке — яркие, оранжевые, крупные. Она взяла один, подержала на ладони, чувствуя его прохладную пористую кожуру, и положила обратно.

За шторкой Наташа нежно говорила мужу:

— Ты сегодня позже обычного.

— Пробки, прости.

— Ничего, главное — ты пришёл.

Ты пришёл.

Таня закрыла глаза.

Ночью в больнице она не спала. Не от боли — та уже утихла, и врач подтвердила, что угроза миновала. Таня просто лежала в темноте, слушая мерное дыхание соседок, и смотрела в окно, переложив подушку на другую сторону кровати. Там раскинулось июньское небо, достаточно светлое даже глубокой ночью, и тополя едва заметно шевелились от ветра.

Она думала. Долго, сосредоточенно, не отвлекаясь на постороннее — так думают, когда смотрят правде в глаза. Снова вернулись мысли об аборте. Четыре месяца... Уже было УЗИ, уже было то движение на экране. Разум твердил: поздно. Но тут же возражал: при желании — не поздно. Хотя «желание» — совсем не то слово. Она не знала, чего хочет. Она знала лишь то, чего панически боится.