Максим Власов – Держу тебя (страница 4)

Жизнь продолжалась — просто потому, что она продолжается всегда, даже когда ты совершенно не понимаешь, что со всем этим делать. В этом и заключалось её главное свойство: она никогда не дожидалась чужих решений. Жизнь упрямо движется вперёд, неизбежно увлекая тебя за собой, хочешь ты того или нет.

Таня шла. Под ногами хлюпал слякотный март.

А где-то впереди — бесконечно далеко, скрытое туманом и неизвестностью — её ждало то, чему суждено случиться. Что бы это ни было.

Глава вторая. Пока он был

Токсикоз начался на пятой неделе.

Он нахлынул без предупреждения — как случается всё, что приходит всерьёз. В понедельник утром Таня проснулась, поднялась и сделала всего три шага к окну, чтобы открыть форточку, — и мир покачнулся. Не сильно, не до падения — просто качнулся, словно пол в автобусе на резком повороте. Она замерла. Постояла немного. Кое-как добралась до ванной и минут десять стояла там, намертво вцепившись в края раковины и глубоко дыша. Вроде бы отпустило. Умывшись, она решила, что это обычный скачок давления, и пошла на кухню. Но стоило ей открыть банку с чайной заваркой, как её привычный аромат — запах, знакомый с самого детства, — ударил в нос с такой силой, что Таня едва успела добежать обратно до ванной.

После этого все сомнения отпали: давление здесь было ни при чём.

Следующие три недели превратились в особое, параллельное существование, требовавшее от неё ежеминутного контроля и предельной собранности. Она научилась просыпаться медленно: больше не вскакивала по звонку будильника, а лежала неподвижно первые минуты три, постепенно приучая тело к вертикальному миру. Научилась ничего не есть с утра — только сухари и чистая вода, и лишь позже, когда дурнота отступала, она позволяла себе что-то ещё. Она научилась предугадывать приближение очередной волны за несколько секунд — по особой, подступающей к самому горлу тяжести — и вовремя успевать к спасительному месту.

В институте приходилось гораздо сложнее.

Как-то раз на второй паре — это была история педагогики, и Зинаида Марковна монотонно и бесконечно читала лекцию — в аудитории стало невыносимо душно. Вдобавок с задних рядов донёсся густой, приторный запах кофе из чьего-то термоса. Таню накрыло мгновенно. Стремительно поднявшись с места и стараясь не привлекать к себе внимания, она выскочила в коридор и со всех ног бросилась к туалету.

Когда она наконец выпрямилась над раковиной и подняла глаза, в зеркале за своей спиной она увидела Катю Воронову. Они сидели за одной партой с первого курса. Катя принадлежала к той редкой породе людей, которые подмечают абсолютно всё, но далеко не всегда спешат делиться своими наблюдениями. На этот раз она молчать не стала.

— Таня. Ты беременна?

Никаких дежурных «ты в порядке?» или «может, съела что-то не то?». Сразу, в лоб, без лишних предисловий. Катя вообще не признавала пустой болтовни. Таня встретилась с ней взглядом в отражении, а затем медленно кивнула.

Катя помолчала секунду. А потом просто подошла ближе и крепко обняла её со спины — молча, без единого слова. И Таня, застыв в этих объятиях, вдруг почувствовала, как тугой узел, сжимавшийся внутри неё последние две недели в постоянном напряжении, слегка ослаб. Совсем чуть-чуть. Но ей наконец удалось перевести дух.

— Дима знает? — негромко спросила Катя.

— Знает.

— И что?

— Говорит, будем растить.

Катя отстранилась. Внимательно посмотрела ей в глаза — своим фирменным, лишённым сентиментальности взглядом.

— Хорошо, — заключила она. — Это хорошо.

Она не бросилась уверять, что «всё будет отлично», и не стала сокрушаться в духе «как же тебя так угораздило». Катя произнесла это короткое «хорошо» очень осторожно. Так пробуют ногой лёд, ещё не зная, выдержит ли он человеческий вес. И Таня была бесконечно благодарна подруге именно за эту честность. За то, что Катя не имела понятия, как сложится будущее, и не пыталась делать вид, будто знает ответы на все вопросы.

С того дня Катя всегда была рядом — ненавязчиво, без лишней демонстративности, но надёжно. То и дело подсовывала в сумку крекеры: «У меня лишние завалялись, возьми». Если в аудитории становилось особенно душно, она молча уступала Тане своё место у окна, где было больше воздуха, которое специально заранее занимала. А однажды сама сдала за неё конспект на семинаре, пока Таня сидела на подоконнике в коридоре и пыталась отдышаться. Ничего из этого они никогда не обсуждали — всё делалось само собой.

Таня не просила о помощи. Катя не спрашивала, нужна ли она.

Именно так и устроена настоящая поддержка. Таня поняла это только тогда. Она не требует разрешений и красивых слов. Она просто есть.

Апрель пришёл другим — не то чтобы тёплым, но хотя бы живым. Деревья выпустили первые листья — мелкие, клейкие, невозможно яркого зелёного цвета, который бывает только в этом месяце и больше никогда. Таня любила этот оттенок. Она шла с пар, смотрела на оживающие ветки и думала: «Вот и весна. Всё-таки она приходит».

Живот ещё не был заметен — на восьмой неделе снаружи ничего не меняется. Но внутри… внутри она всё знала. Иногда, шагая по улице, Таня ловила себя на странной мысли: прохожие видят в ней самую обычную девушку, студентку, но прямо сейчас в этом самом обычном теле происходит нечто совершенно необыкновенное. Растёт новая жизнь. Кто-то живой. Об этом было странно думать — странно в хорошем, почти ошеломительном смысле, если бы только не было так страшно одновременно.

Дима в апреле ещё был.

Она стала говорить себе именно так, но позже, когда мысленно возвращалась в то время: в апреле он ещё был. Этот месяц казался последним мирным островком перед чертой, после которой всё бесповоротно изменилось. Своеобразная граница. И по одну её сторону оставался апрель, где Дима по-прежнему присутствовал в её жизни.

Он приходил — не каждый день, но довольно часто. Они гуляли, разговаривали. Однажды он принёс ей имбирный чай. Таня как-то обмолвилась, что от обычного её теперь мутит, а имбирный вроде бы спасает от токсикоза — она вычитала это в интернете. И Дима запомнил. Купил, завернул три пакетика в плотную бумагу, перевязал ниткой и смущённо протянул ей: «Вот, нашёл в том магазинчике на углу». Это была сущая мелочь, крошечный пустяк — три чайных пакетика в бумажке, — но Таня сжимала свёрток в ладонях и думала: «Он заботится. Он помнит обо мне. Думал, искал, сделал». Ей отчаянно хотелось, чтобы этот жест что-то значил.

Они заговаривали о будущем — осторожно, короткими, обрывочными фразами, словно о чём-то, что ещё не обрело чётких контуров. Дима как-то обронил: «Я поговорю с отцом, может, он подкинет денег на первое время». Она тихо спросила: «Ты уже сказал ему?» Дима замялся: «Пока нет. Но расскажу». Таня понимающе кивнула. Она не стала допытываться, когда именно случится этот разговор. Не хотела давить.

В том же апреле она впервые отправилась в женскую консультацию, чтобы встать на учёт. Сидела в длинном коридоре на неудобном пластиковом стуле, вдыхая специфический больничный запах, и разглядывала женщин вокруг. Они были самого разного возраста: у кого-то животы были уже круглыми, большими, у кого-то — ещё совсем незаметными, как у неё самой. Таня смотрела на будущих мам на поздних сроках и пыталась вообразить себя такой же через несколько месяцев. Ничего не получалось. Это было так же трудно, как попытаться представить цвет, которого никогда в жизни не видел.

Врач — немолодая, устало-деловитая женщина — осмотрела её и коротко резюмировала: «Недель восемь, развитие нормальное».

Нормальное. Это простое слово Таня бережно носила в себе весь оставшийся день, словно драгоценность. Нормальное. Значит, всё идёт как надо. Значит, пока всё хорошо.

Выйдя на улицу, она тут же достала телефон и написала Диме: «Была у врача. Говорят, всё нормально». Ответ пришёл почти мгновенно: «Хорошо. Всё хорошо?» — «Да». — «Ок». Три коротких сообщения. Она тупо смотрела на экран и улыбалась: «Ну и отлично. Он ответил, он спросил, всё в порядке».

Всё действительно казалось в порядке.

Она шла домой, апрельский ветер гнал по асфальту мелкий мусор и сухие прошлогодние листья, а деревья вокруг стояли в своей неистовой, невозможной зелени. И Таня упрямо думала: «Всё обязательно будет хорошо».

Май принёс тепло и перемены. Не сразу — постепенно, как меняется то, что не хочет быть замеченным.

Сначала Дима пропустил одну встречу. Написал: «Не смогу сегодня, дела». Дела — это нормально, у всех бывают дела. Она ответила: «Окей, не вопрос». Они встретились через три дня — всё было как обычно: он был внимателен, расспрашивал, как самочувствие. Она успокоилась.

Потом он пропустил ещё одну встречу. Потом ещё. Она смотрела на их переписку — листала её иногда по вечерам, лёжа в постели, просто так — и видела, как она редеет. В феврале и марте он писал каждый день, часто по несколько раз — просто так, без повода: что-то смешное, вопрос, внезапная мысль. В мае — через день. Потом — через два. А потом он стал писать, только если она заговаривала первой.

Она старалась не писать первой — не потому, что соблюдала какие-то правила, а потому, что боялась. Боялась, что напишет, он ответит коротко, и от этой сухости станет только хуже, чем от молчания. Молчание хотя бы можно было объяснить как угодно: занят, устал, много дел.