Максим Власов – Держу тебя (страница 3)

Она продолжала безотрывно смотреть на него.

Дима взял её за руку. Ладонь у него была тёплой — это тепло отчётливо передавалось даже сквозь плотную ткань перчатки. Они возобновили прогулку. Он крепко сжимал её пальцы, а Таня пыталась убедить себя: «Наверное, это к лучшему. Наверное, именно так всё и должно происходить — взвешенно, без лишней паники. Это ведь означает, что он не испугался трудностей. Что он надёжный, что он рядом. Значит, всё будет хорошо».

Она прокручивала эти мысли в голове и почти верила им. Почти.

Но где-то в самой глубине живота — там, где ещё физически ничего не ощущалось и не было заметно, а жило лишь одно холодное, ясное знание — что-то глухо сжалось. Без боли. Просто сжалось, и всё. Словно она сделала неосторожный шаг в абсолютную темноту и нащупала ногой не твёрдую почву, а зыбкую топь, которая пока ещё удерживает её вес, но вот надолго ли — неизвестно.

От этого внезапного ощущения Таня крепче сжала его пальцы.

Дима не высказал удивления. Лишь молча сжал её руку в ответ.

Они спокойно шли по замершему, пустому парку. Вороны провожали их сверху безучастными взглядами, март привычно давил свинцовым небом, а Таня упрямо твердила себе под нос, как заклинание: «Всё будет нормально. Всё будет нормально. Всё обязательно будет — нормально».

Лариса Витальевна пришла в десятом часу. Таня слышала, как открывается замок — знакомый, раздражающий звук: мама всегда долго возилась с ключами, потому что в механизме что-то постоянно заедало. Потом послышались шаги в прихожей, шорох снимаемой куртки. Следом — шаги на кухню. Щелчок включаемого чайника.

Таня лежала в своей комнате и мучительно выбирала: сейчас или потом? «Потом» означало провести остаток ночи наедине с этой мыслью, подарить себе ещё одну ночь в удушающей неизвестности, а она и без того смертельно от неё устала. «Сейчас» — это было страшно, но зато сразу.

Она встала.

Мама стояла у плиты, успев переодеться в домашний халат и распустить волосы. Лариса Витальевна была когда‑то красивой женщиной, и даже теперь в ней угадывалась эта красота: благородная лепка лица, светло‑зелёные глаза. Таня унаследовала её взгляд, только у мамы глаза были как-то чище, яснее. Но что-то в этой красоте безвозвратно поистёрлось, словно рисунок на ситце от бесконечных стирок. Под глазами залегли тёмные тени, черты лица чуть огрубели. Она находилась в том возрасте, когда на лице отпечатываются не просто прожитые годы, а сама жизнь.

Мама посмотрела на Таню:

— Чего не спишь?

— Мам. Мне надо сказать тебе.

Лариса Витальевна взяла с сушилки кружку и повернулась к дочери:

— Ну, говори.

Таня замерла у двери — она так и не вошла на кухню, осталась на пороге, словно сохраняя за собой возможность немедленно отступить. Потом выдохнула:

— Я беременна.

Мама застыла на несколько секунд. Она смотрела на дочь, не зная, что сказать.

Выражение её лица было никаким. Ни испуга, ни злобы. Абсолютная, вымороженная пустота. Она смотрела на Таню так, будто узнала о чём-то, чего давно и неизбежно ждала, но о чём не решалась упомянуть вслух.

Потом она усмехнулась — без злорадства, без радости. Просто так.

— Ну и чего ты от меня хочешь? — спросила она. — Чтобы я прыгала от счастья?

— Я не хочу, чтобы ты прыгала.

— А чего тогда?

Таня молчала. Она и сама не знала, чего хочет. Наверное, чтобы мама подошла. Чтобы сказала хоть что-нибудь. Не правильные, умные слова, а просто что-то живое. Но сформулировать это Таня не могла: чувство не облекалось в конкретные фразы, оставаясь одновременно чем-то сокровенно простым и огромным.

— Ты от кого? — сухо спросила мама. — От этого своего?

— Да.

— И что он?

— Говорит, будем растить.

Мама снова усмехнулась, на этот раз чуть горче.

— «Будем», — повторила она. — Слышала я уже такое слово. — Помолчала. — Слушай, я тебе вот что скажу: сама залетела — сама и разбирайся. У меня своя жизнь, я тебе в няньки не нанималась.

— Я не прошу в няньки, — тихо отозвалась Таня.

— А чего просишь?

Повисла тяжёлая пауза. Чайник закипал — слышно было, как внутри него всё сильнее глухо шумит вода.

— Ничего, — сказала Таня. — Ничего не прошу.

— Вот и правильно. — Мама отвернулась к плите. — Я тебя одна тянула, и никто мне не помогал. Справилась. И ты справишься. Нечего было по мужикам ходить, раз не умеешь.

Таня смотрела на мамину спину. На халат с выцветшим рисунком — когда-то на нём были изящные цветы, а теперь они угадывались с трудом. На волосы, в которых проступила отчётливая седина — Таня только сейчас заметила её при резком кухонном свете, там, у самых корней.

— Ладно, — сказала она.

И вышла из кухни.

Дверь в свою комнату она притворила тихо, без хлопка. Села на кровать. Достала телефон, положила рядом. Долго смотрела в стену.

А потом — заплакала.

Не сразу. Сначала просто сидела, замёрзшая, и внутри была звенящая пустота. Будто какой-то внутренний зажим держал её, не пуская слёзы наружу. Но потом судорога отпустила — сразу, резко, без предупреждения. Таня согнулась вперёд, судорожно прижав ладонь ко рту, чтобы мама ничего не услышала, и разрыдалась. Некрасиво, совсем некрасиво — со всхлипами, от сжимающегося горла, которое мешало дышать, и мгновенно заложившего носа. Она никогда не умела плакать изящно — это только в кино героини плачут со вкусом, пуская одну горькую слезу и сохраняя достоинство. Она же плакала так, как плачут по-настоящему, когда смотреть некому и держаться больше незачем.

Она сидела на кровати в своей крошечной комнате, пока за стеной привычно звякала посуда — мама пила чай, — и беззвучно рыдала, до боли прижимая руку ко рту. И думала: «Никого. Вот так вот — вообще никого». Парень сказал «ладно», словно она сообщила ему о потёкшем кране. Мама бросила жёсткую фразу «сама разбирайся», будто это какая-то простая задачка. Как будто это легко — разбираться со всем самой. Будто у неё есть для этого хоть что-то: силы, деньги, знания, опыт. Будто она вообще понимает, что делать дальше.

Она не понимала. Категорически не понимала.

Рядом с ней не было никого, кто мог бы оказать нужную поддержку и вселить уверенность в завтрашнем дне.

За окном сгустилась ночь. Где-то вдалеке завывала сирена, но вскоре захлебнулась, и во дворе снова воцарилась тишина. Мама прошла по коридору в спальню, тяжело скрипнула кровать. В квартире стало совсем тихо.

Таня перестала плакать. Не потому, что на душе стало легче, а просто слёзы иссякли. Так прекращается дождь — потому что тучи опустели, а не потому, что на небо вышло солнце. Она вытерла лицо рукавом. Легла на кровать прямо поверх одеяла, не раздеваясь, и уставилась в потолок.

Пятно в углу. Жёлтое. Когда-то похожее на зайца.

В мысли настойчиво поползло слово: «аборт». Вот и всё. Просто пойти и сделать — и всё вернётся на свои места. Учёба, прежняя жизнь, спокойствие. Она ведь молодая. У неё всё ещё впереди. Это просто нелепая ошибка, а от ошибок избавляются. Это нормально, так делают многие, в этом нет ничего страшного, обычная медицинская процедура…

На этом слове она судорожно оборвала сама себя.

Медицинская процедура.

Эти два слова застряли у неё в голове. Они не приносили утешения, просто лежали в мыслях — тяжёлые, чужие, угловатые.

Потом, поддавшись неосознанному порыву, она опустила ладонь на живот.

Живот был плоским. Абсолютно плоским, ни капли не изменился, внутри ничего не угадывалось. Просто живот. Её собственный живот, как и всегда.

Она лежала неподвижно — рука на животе, взгляд устремлён в потолок. И где-то на самом краю сознания, бесконечно далеко, словно приглушённый звук за толстыми стенами, зашевелилось что-то ещё. Что-то едва уловимое. Какое-то чувство, которое она пока не могла и не пыталась назвать. Просто — что-то.

Таня убрала руку. Медленно повернулась на бок. И закрыла глаза.

Утром она встала по звонку будильника. Умылась. Мельком взглянула на себя в зеркало: глаза опухли, под ними залегла отчётливая синева, волосы требовали мытья. Набрав в ладони ледяной воды, Таня опустила в неё лицо и держала так долго-долго, пока кожа не перестала гореть. Потом выпрямилась и насухо вытерлась полотенцем.

Из зеркала на неё по-прежнему смотрела она сама — Таня Морозова, двадцать лет, третий курс, будущий учитель русского языка.

Что теперь?

Ответа не находилось. Он словно испарился — или же вовсе пока не существовал, лишь зарождаясь где-то в глубокой темноте, медленно, как зарождается всякая новая жизнь.

Она привычно собрала волосы в хвост. Подхватила сумку, на ходу проверив содержимое: тетради, учебник, кошелёк, ключи. Телефон нащупала в кармане куртки.

Новое знание, поселившееся в ней вчера, теперь тоже уходило вместе с ней. Оно не осталось запертым в утренней комнате или в тусклой ванной. Оно следовало за ней повсюду — тихое, крошечное, пока ещё без имени и лица. Не осязаемое ничем, кроме двух чётких полосок на тесте и того самого упрямого, смутного ощущения, которое она уловила ночью, согревая ладонью плоский живот.

Она заперла за собой дверь. Спустилась по лестнице. Вышла из подъезда.

Март встретил её всё той же серостью и пронзительным холодом, что и накануне. Под ногами хлюпало. На подтаявшей ступеньке сидела рыжая кошка. Она лениво сощурилась, мазнула по Тане равнодушным взглядом и отвернулась.

Таня побрела к остановке.