Максим Власов – Держу тебя (страница 2)

Воспоминания о том, как они познакомились с Димой, нахлынули сами собой, пока она сидела на лекции и делала вид, что прилежно конспектирует.

Это случилось пять месяцев назад. День рождения Светки Кузнецовой — они вместе учились на первом курсе, потом Светка перевелась на другой факультет, но они по-прежнему созванивались и изредка встречались.

Таня пришла позже остальных: автобус намертво встал в пробке. Понимая, что катастрофически не успевает, она предупредила подругу, но та лишь отмахнулась: «Ничего, всё в порядке, приходи». В квартире уже вовсю гремела музыка, было людно, лица мелькали сплошь незнакомые, а стол ломился от угощений. Таня сразу почувствовала себя не в своей тарелке — она терпеть не могла подобные шумные сборища, где полагалось натужно улыбаться малознакомым людям и без конца отвечать на одни и те же дежурные вопросы. Отыскав уголок поуютнее, она налила себе сока и достала из сумки книгу, которую всегда носила с собой на всякий случай.

Это был роман «Мастер и Маргарита». Таня перечитывала его уже в третий раз и всякий раз открывала для себя новый смысл. Сейчас её особенно занимал Понтий Пилат — его изнуряющая головная боль, его трусость и мучительное бессилие поступить так, как он сам считал правильным.

— Хорошая книга, — раздался голос совсем рядом.

Она подняла голову. Перед ней стоял парень лет двадцати двух: высокий, в тёмно-синем свитере. Не красавец в классическом понимании — нос чуть великоват, брови излишне густые, — но лицо интересное, живое и очень выразительное. И смотрел он без привычной для таких вечеринок пошлости — просто с искренним любопытством к человеку, который его заинтересовал.

— Читал? — спросила она.

— Раз пять, — улыбнулся он. — И каждый раз за Пилата обидно.

Таня взглянула на него с нарастающим интересом.

— «Обидно» — точное слово, — согласилась она. — Большинство ведь его просто осуждает.

— Осуждать легче всего, — ответил парень. — Но он ведь прекрасно понимал, что совершает предательство. А это куда мучительнее, чем действовать вслепую.

В итоге они проговорили до самого конца вечера. Сначала спорили о романе, потом перешли на другие книги. Чуть позже выяснилось, что он тоже любит фортепианную музыку. Когда Таня заметила, что в их возрасте это большая редкость, он рассмеялся и парировал: настоящая редкость — это девушка, читающая Булгакова в углу на шумной вписке. Его звали Дима. «Дмитрий Олегович Соколов», — со смешливой строгостью представился он, протягивая руку.

Он вызвался проводить её до дома. Выйдя на улицу, они поняли, что им почти по пути, и решили пройтись пешком. Несмотря на промозглую октябрьскую прохладу, они шли и разговаривали без умолку, иногда перебивая друг друга, тут же извиняясь и смеясь. У её подъезда они простояли еще целый час. Наконец Таня произнесла: «Пожалуй, мне пора». — «Пожалуй», — согласился он и негромко добавил: «Можно я тебе напишу?»

Она оставила ему свой номер.

Утром на экран пришло сообщение: «Доброе утро. Как ты?» Просто так. Без глупых предлогов и дежурных фраз в духе «кстати, хотел сказать». Обычное проявление заботы. Таня лежала в постели, сжимая в ладони телефон, и улыбалась той сокровенной, смущенной улыбкой, какая появляется, только когда тебя никто не видит.

Потом были цветы — без всякого повода, в самую обычную среду. Он встретил её после пар, пряча за спиной пять ярко-жёлтых тюльпанов. Позже она спросила, почему именно жёлтые. Он ответил: «Потому что ты вечно ходишь в темном, хотелось подарить тебе немного солнца». Таня стояла с этим букетом и от растерянности не могла вымолвить ни слова. Просто прижимала их к себе.

Затем начались долгие, бесконечные разговоры. Они могли беседовать часами, и Тане порой казалось, что это какое-то чудо: ведь рано или поздно общие темы должны иссякнуть. Но они не заканчивались. Дима часто повторял: «Ты особенная». Говорил: «С тобой всё иначе». А однажды ноябрьским вечером, когда они сидели на набережной и она зябко куталась в шарф, он тихо произнес: «Я хочу, чтобы ты была рядом. Всегда». Это слово — «всегда» — врезалось ей в память. Она бережно хранила его в душе, как хранят тепло собственных ладоней на лютом морозе.

Она верила ему. Она вообще умела верить. Точнее — ей отчаянно хотелось верить, и одного этого желания хватало, чтобы закрывать глаза на то, чего замечать не следовало.

Отца она не знала вовсе — он ушёл из семьи, когда Тане едва исполнилось три года. Его лица в памяти не осталось, сохранилось лишь смутное детское ощущение чего-то большого, надёжного и пахнущего табаком. Мама упоминала о нём неохотно и всегда отрывисто: «Он не стоит разговоров». Мужчин в их доме сменялось много — приходящие, уходящие, случайные лица, ни одно из которых не задерживалось надолго. Из-за этого Таня росла с твёрдым убеждением: мужчина рядом — это явление временное, нечто промежуточное, «до поры до времени».

Но Дима казался совсем другим. Возможно, потому, что ей слишком сильно хотелось, чтобы он им был.

Хотела — и она верила. Просто верила.

После пар она решила пройтись пешком. Специально наметила маршрут подлиннее — остановки три, чтобы просто побыть на воздухе и подышать. В голове не складывалось ни одной четкой мысли, только колыхалось какое-то вязкое, тягучее марево, не оформлявшееся в слова. Март давил низким серым небом, под ногами хлюпало. Таня старалась обходить лужи, но не всегда удачно: в какой-то момент она всё же оступилась, и ледяная вода мгновенно просочилась сквозь шов кроссовка. Она замерла. Посмотрела на промокшую ногу. И пошла дальше.

Диме она позвонила около пяти. Изначально они планировали встретиться в выходные, но сейчас, хотя шёл всего лишь четверг, она отчётливо поняла: ждать до субботы невозможно. Невозможно оставаться один‑на‑один с тем, что затаилось внутри неё.

— Привет, — отозвался он. Голос был привычным, тёплым. — Ты как?

— Нормально. Дим, нам нужно увидеться. Сегодня, если можешь.

В трубке повисла пауза — секунды на две, не больше.

— Что-то случилось?

— Да. То есть… я не знаю. Просто нужно поговорить.

— Хорошо, — без колебаний согласился он. — Давай в парке, в шесть? Успеешь?

— Успею.

Она спрятала телефон в карман. По пути заглянула в продуктовый — купила гречку, лук и буханку хлеба. Механически пересчитала сдачу. Пошла домой.

В квартире царила тишина. Мама то ли опять не ночевала дома, то ли уже куда-то ушла — Таня не знала и не хотела разбираться. Она выложила покупки, наспех съела остатки вчерашнего супа прямо у плиты, даже не садясь за стол. Переоделась и легла на кровать, уставившись в потолок.

Белёный потолок в углу портило старое жёлтое пятно от давней протечки. Сколько Таня себя помнила, оно было там всегда. В детстве оно казалось ей похожим на забавного зайца. Сейчас это было просто грязное пятно.

Она лежала неподвижно и мучительно соображала: как сказать? Что именно? В каком порядке? А потом поймала себя на мысли, что судорожно пытается подобрать форму, но сама суть от этого никуда не девается. Она оставалась внутри неё — тяжёлая, осязаемая, реальная, и никакие правильные слова не способны были её облегчить.

Надо просто сказать. Слова найдутся сами.

Парк был почти пуст — сказывались будний день, сырость и пронизывающий холод. Мокрые аллеи, лоснящиеся от влаги скамейки. Вороны, неподвижно сидевшие на голых ветках, взирали на землю с мрачным видом существ, которым до смерти всё надоело. Дима ждал её у самого входа. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, а его волосы слегка растрепал мартовский ветер. Завидев Таню, он открыто улыбнулся.

— Привет. — Дима потянулся, чтобы поцеловать её в щёку.

— Привет.

Они неторопливо пошли по аллее. Некоторое время двигались молча, но это не было тягостным безмолвием — они всегда умели хорошо молчать вдвоём. Наконец он нарушил тишину:

— Ну, рассказывай.

Таня опустила взгляд под ноги. Пройдя ещё пару шагов, она резко остановилась. Дима замер рядом.

— Я беременна, — выдохнула она.

Произнести это вслух оказалось гораздо проще, чем ей представлялось. Всего два слова. Обычные два слова. Она затаила дыхание, пристально всматриваясь в его лицо и ожидая реакции.

Он не побледнел. Не отшатнулся в ужасе. И не кинулся что-то говорить — просто стоял и молча смотрел на неё. Выражение его лица оставалось… совершенно обычным. Ни испуга, ни тени радости — абсолютная будничность. Словно она сообщила ему какую-то житейскую мелочь — например, что задержится к ужину.

Наконец он спросил:

— Ты уверена?

— Два теста.

Дима медленно кивнул. На мгновение он отвёл взгляд в сторону — посмотрел на дерево, на примостившуюся на суку ворону, которая бесцеремонно разглядывала их в ответ. Потом снова повернулся к Тане.

— Ну, — произнёс он ровным голосом. — Ладно. Значит, будем растить.

Таня подсознательно ждала чего-то совсем другого. Она и сама не могла бы точно сформулировать, чего именно: вспышки страха, растерянности, крепких объятий или целой лавины расспросов — ведь у неё самой в голове роились сотни вопросов, и ни на один не было ответа. Но его «ладно» и «будем растить» прозвучали на удивление спокойно и сухо. Так говорят о деле решённом, само собой разумеющемся и при этом не слишком значительном. Будто они давным-давно обо всём договорились, а сейчас просто напомнили друг другу о старом уговоре.