Максим Власов – Держу тебя (страница 9)

Они замолчали — тем хорошим, правильным молчанием, которое не нужно судорожно заполнять словами. За кухонным окном стояло серое сентябрьское утро. Шёл мелкий, почти невидимый дождь — скорее даже водяная изморось, похожая на туман. Было уютно и спокойно вот так сидеть вдвоём с горячим чаем и просто молчать.

В середине сентября она узнала, что Дима уехал.

Не от него самого — от общей знакомой, которая написала об этом между делом, заговорив совсем о другом: «А ты знаешь, кстати, Дима в Питер уехал? Работа там какая-то». Таня ответила: «Не знала». Приятельница отозвалась: «А, ну он особо никому и не говорил». И тут же сменила тему.

Таня машинально посмотрела в телефон, среагировав на мимолётную мысль, что может написал ей. Как раньше. Но быстро отложила его в сторону, вернувшись в реальность. Ну какой там написал, если даже из контактов удалил.

Уехал. Значит — всё. Совсем всё. Не просто пропал с экрана мессенджера — покинул город, исчез на самом деле. Как будто хотел убедиться, что их разделяет максимальное расстояние. Словно простого исчезновения из сети ему показалось мало.

Она сидела и ждала, когда накатит боль, злость или хоть какое-то острое чувство. Но ничего не пришло. Была только усталость — глубокая, неподъёмная. Так бывает, когда долго несёшь тяжесть и наконец опускаешь её на землю. Опускаешь не потому, что дошла, а просто потому, что сил нести дальше больше нет. И теперь она просто стоит и дышит. Ровно и тихо.

Она думала: он в Петербурге. Хорошо, наверное, — Петербург красивый город. Она там никогда не была. Он там, она здесь. У неё — восьмой месяц беременности, уборка трёх офисов три раза в неделю, шестьсот рублей пособия и сиротливая кроватка в углу комнаты. А у него — Петербург.

Она не желала ему зла. Это тоже казалось странным — не держать обиды на человека, который поступил с тобой подло. Но зла она действительно не желала. Пусть просто живёт. Где угодно. Лишь бы не здесь, лишь бы не рядом, лишь бы больше никогда не видеть его лица и не вспоминать, каким оно было, когда он произносил слово «всегда».

Пусть остаётся в Петербурге.

А она — здесь. Со своим огромным животом. Со своей малышкой. Со всей своей жизнью — какой бы она ни была.

Октябрь.

Она перестала думать о Диме. Не усилием воли — просто перестала. Так забывают о зубной боли, когда она утихает: не потому, что заставил себя отвлечься, а потому, что больше не болит. Что-то внутри неё закрылось — тихо, без стука — и переродилось во что-то другое. Не в лучшее, не в худшее — просто в другое. Он был — и его не стало. Это факт. А с фактами можно жить.

И она жила.

По утрам убиралась в офисах — пока ещё хватало сил. Живот уже сильно мешал, приходилось быть осторожнее. Врач строго наказывала: не поднимать тяжёлого, не перетруждаться. Таня старалась. Потом возвращалась домой, иногда ходила в женскую консультацию, потом готовила обед, потом ложилась спать. Правда, ночи давались всё тяжелее: она никак не могла устроиться, бок затекал и ныл, на спине лежать было нельзя. Она просыпалась по нескольку раз, лежала в темноте и вслушивалась в квартирную тишину.

Однажды ночью — это было уже под самый ноябрь, она лежала без сна, и малышка внутри тоже ворочалась, не утихая, — Таня вдруг подумала: «Через месяц». Примерно через месяц всё изменится. Весь этот огромный живот, эта свинцовая тяжесть, эти вечные поиски удобного положения — всё закончится. И начнётся совсем другое.

Другое — это человек. Настоящий, живой, с крошечными руками и ногами, со ртом, который будет требовательно кричать. С глазами, которые станут смотреть. На неё.

Через месяц она станет мамой.

Она лежала в темноте и примеряла к себе это слово — мама. Мама. Оно пока не вмещалось в сознание, сидело как одежда на вырост — слишком большая, до которой ещё нужно дорасти. Она — мама. Это ведь что-то значит. Это значит, что другой человек, совсем маленький, будет зависеть от неё полностью. Не частично, не время от времени — абсолютно. Если ему станет плохо — она обязана всё исправить. Если ему будет холодно — она должна согреть. Проголодается — накормить. Она. И больше никто.

Страшно.

До безумия страшно.

Она лежала и впитывала этот страх — не панический, не истерический, а плотный, фоновый, поселившийся внутри за последние месяцы. Этот страх не уходил. Она поняла это давно: он и не уйдёт. Он теперь всегда будет рядом. Нужно просто научиться жить с ним бок о бок и не давать ему собой командовать.

Малышка толкнулась — сильно, прямо под ребро. Таня тихо охнула.

— Больно, — шепнула она в темноту.

Малышка словно послушалась — успокоилась, притихла.

— Ты скоро родишься, — тихо произнесла Таня. — Уже скоро. Там, снаружи, пока холодно, но я тебя укутаю. У тебя есть чепчики — маленькие такие, Катя привезла. И ползунки. И кроватка тебя ждёт. Я её уже отмыла.

Она говорила в темноту, в глухую ночную тишину. Голос звучал едва различимо, почти шёпотом.

— Не знаю, хорошей ли я буду мамой. Честно — не знаю. Но я буду очень стараться. Больше ничего обещать не могу — только это.

Она умолкла. Комната отозвалась тишиной.

— Зато я никуда не уйду, — добавила она уверенно. — Вот это уж точно. Никуда и никогда.

В начале ноября, за несколько недель до родов, Тане снова передали новости.

Случайно — через ту же приятельницу, что рассказывала про Питер. Та написала что-то об общей компании и между делом упомянула: «Дима, кстати, вернулся. Видела его вчера в баре — с мужиками пиво пил, весёлый такой. Потом они вроде в клуб собирались, он там ещё с какой-то девчонкой...»

Таня прочитала. Отложила телефон. Потом взяла его снова, дочитала сообщение до конца — дальше шёл разговор о чём-то другом, к Диме уже не относящемся. Ответила на то, что требовало ответа.

И больше об этом не думала.

Не потому, что совсем не задело, — возможно, и полоснуло где-то с краю, по касательной. Но у неё просто не оставалось на это сил. Совсем. Шёл девятый месяц беременности, у неё немилосердно ломило спину, завтра с утра нужно было идти в консультацию на плановый осмотр, к тому же совершенно не было денег на новые колготки взамен тех, что она порвала вчера. У неё было слишком много своего, реального, тяжёлого — того, что требовало ежеминутного внимания. А Дима в баре пил пиво и шёл в клуб с девчонками.

Ну и пусть.

Пусть пьёт пиво. Пусть идёт в клуб. Пусть живёт как хочет — хорошо, плохо, как угодно. Это его жизнь, и для Тани она окончательно оборвалась у сухого фонтана ещё в начале сентября. Всё. И всё же такие новости, они цепляли.

Она отложила телефон. Встала, прошла на кухню — надо было сварить суп, она давно собиралась, но всё откладывала. Набрала в кастрюлю воды, поставила на плиту. Начала чистить картошку.

Руки занялись делом. Голова — тоже, но своими, насущными мыслями. Она думала о том, что пора дособирать сумку в роддом. Что-то она туда ещё не доложила — кажется, какие-то документы. И пелёнки надо проверить, все ли на месте. И набрать Кате — та обещала, если что, отвезти её в роддом, даже если всё случится ночью. Нужно было ещё раз всё уточнить.

Нарезанная картошка ровными кубиками падала в кастрюлю. Таня резала аккуратно, она всегда так делала, даже когда торопилась. За окном стоял ноябрь — серый, промозглый, с дождём, который лил уже третий день подряд.

Она варила суп. За окном шёл дождь.

Где-то там, в барах и клубах, текла чужая жизнь чужого человека. А здесь были кастрюля, картошка, ноябрьская сырость и маленький человек внутри, который скоро появится на свет и которому нужна будет мама.

Мама — это она.

Она — мама.

Это слово больше не казалось огромным, чужим, не по размеру. Оно постепенно становилось впору. Медленно, незаметно — как укладывается в сознании всё по-настоящему важное: не сразу, не вдруг, а по чуть-чуть, день за днём. Пока в один прекрасный день не окажется, что оно уже твоё и сидит на тебе как влитое.

Суп закипел.

Она убавила огонь.

В последние дни перед родами она почти не спала по ночам — не от страха, просто не получалось. Живот не позволял устроиться поудобнее, малышка непрерывно ворочалась, и Таня часами лежала в темноте, глядя в потолок.

В голову приходили самые разные мысли.

Она думала о том, каково это — впервые держать на руках собственного ребёнка. Ей доводилось видеть, как это делают другие: в парках, у подъездов, в очередях в поликлинике. Она замечала, как матери смотрят на своих детей — с каким-то особенным выражением лица, которому трудно подобрать верное слово. Это была не просто любовь. Что-то гораздо шире и глубже, какое-то совершенно иное её измерение, пока ещё незнакомое Тане.

Она думала о том, что её собственная мама когда-то точно так же держала её саму — маленькую, беззащитную. И у мамы, наверное, тогда было такое же лицо. Или не было? Таня не знала. Она совершенно не помнила себя в младенчестве — впрочем, этого никто не помнит.

Она размышляла: «Мама держала меня на руках. А потом что-то сломалось. Сама жизнь пошла наперекосяк». Но это вовсе не означало, что у неё всё тоже пойдёт наперекосяк. Как не гарантировало и обратного. Это просто значило, что нужно быть предельно чуткой. Нужно не спать — в ином, внутреннем смысле. Замечать каждую мелочь. Ничего не пропускать.

Ещё она думала над именем. Они с Димой так и не успели поговорить об этом — он исчез задолго до того, как пришла пора выбирать. Приходилось решать самой. Маша. Мария. Машенька. Хорошее имя — простое, русское, основательное. В нём чувствовалось что-то очень надёжное.