Максим Власов – Держу тебя (страница 10)

Маша.

Она словно примерила это имя, негромко произнеся в темноту:

— Маша…

И внутри будто отозвалось тихое, едва уловимое, но совершенно настоящее тепло.

— Маша, — повторила она чуть увереннее. — Ты будешь Машей. Договорились?

Малышка притихла. Должно быть, уснула.

— Вот и договорились, — улыбнулась Таня в темноте.

Она ещё долго лежала без сна, согретая этим именем внутри — Маша, Машенька, — и засыпала с одной мыслью: скоро. Уже совсем скоро.

Было страшно. И всё равно — скоро.

Однажды, всего за несколько дней до родов, она вышла вечером во двор — просто глотнуть свежего воздуха. В последнее время она часто так делала: медленно прохаживалась вдоль дома туда и обратно, помня слова врача о пользе ходьбы. Ноябрь выдался холодным, и Таня натянула тёплую куртку. Та уже давно не застёгивалась и оставалась нараспашку, едва прикрывая огромный живот. Девушка глубоко вдыхала морозный воздух и сосредоточенно смотрела под ноги.

Навстречу ей шла молодая пара — примерно её ровесники. Парень нёс девушку на руках, та счастливо хохотала, а он что-то увлечённо ей рассказывал. Девушка закидывала голову и звонко смеялась. Он бережно опустил её на скамейку, сел рядом и ласково обнял за плечи. Они сидели вплотную друг к другу, шептались о чём-то своём и улыбались.

Таня замерла. Она стояла и смотрела на них — всего несколько секунд, — а затем резко развернулась и поспешила обратно. В подъезд. В лифт. На свой этаж.

Оказавшись в квартире, она застыла прямо в прихожей. Кое-как разулась и осталась стоять в носках на холодном полу. За дверью маминой комнаты царила глухая тишина — должно быть, та уже спала.

В прихожей было темно, свет Таня включать не стала.

И именно в этой темноте оно и накатило. Это был даже не плач — что-то гораздо более сокрушительное. Мощная волна поднялась откуда-то из самых глубин, из того тайного уголка души, который она все эти месяцы изо всех сил удерживала на замке. Волна хлынула наружу, и Таня не стала сопротивляться. Она просто стояла в тёмном коридоре, прижавшись спиной к стене, и плакала — навзрыд, горько, некрасиво. Так плачут, когда оплакивают всё разом: когда каждая рана болит по-своему и невозможно понять, от какой именно больнее.

Она плакала о той счастливой паре на скамейке. О том, что осталась совершенно одна. О Диме — вернее, не о нём самом, а о несбывшемся: о том, кем он мог бы для неё стать, но так и не стал. О маме, которая спит за стеной и ни о чём не догадывается. О том, что она, с огромным животом, брошена в этой тёмной, пустой прихожей, и некому открыть дверь, обнять её и тихо спросить: «Что случилось? Ты в порядке? Я с тобой».

Малышка внутри заворочалась — толкнулась несколько раз подряд, настойчиво и ощутимо.

Таня опустила дрожащую ладонь на живот. Ощутила под пальцами это живое, упрямое движение.

— Хорошо, хорошая моя, хорошо… — прошептала она сквозь слёзы. — Я здесь. Я с тобой.

Она постояла так ещё немного, а затем вытерла лицо ладонями. Нащупала клавишу выключателя и нажала её. Вспыхнувший свет в прихожей больно ударил по глазам, заставив её на секунду зажмурились. Затем Таня прошла на кухню, налила стакан воды и выпила его залпом.

Взглянула на настенные часы — стрелки близились к одиннадцати.

Завтра нужно идти в женскую консультацию. Послезавтра — решать другие дела. Жизнь катилась по своему строгому расписанию, совершенно не интересуясь, готова ли Таня к её поворотам.

Она далеко не всегда была готова.

Но жизнь всё равно шла вперёд.

В последнюю ночь перед схватками она лежала и думала — спокойно, как давно уже не бывало. Что-то улеглось внутри — то самое, что долгие месяцы никак не могло найти места. Может, потому что финал был совсем близко — конец одного этапа и начало следующего. А может, просто усталость наконец взяла своё, а с ней порой приходит странное, спасительное спокойствие.

Она думала: «Я справилась. Вот со всем этим — с девятью месяцами. Одна, почти без поддержки, через токсикоз, больницы, исчезновение парня и невидимую стену с мамой. Справилась». Вот рядом стоит кроватка, вот аккуратно сложенные пелёнки, вот крошечные чепчики в тумбочке. Всё сделано.

Значит, можно идти и дальше.

Значит, есть в ней что-то. Какой-то внутренний ресурс, о котором она и не догадывалась, пока он не понадобился. Он в ней был. Теперь она знала это наверняка.

— Маша, — тихо произнесла она в темноту. — Скоро увидимся.

Она закрыла глаза. И впервые за долгое время заснула быстро. Глубоко. Без снов.

А наутро всё началось.

Глава четвёртая. Роды

Последние две недели перед родами Таня жила так, как живут в ожидании чего-то неотвратимого.

Это ожидание нельзя было назвать нетерпением — слово неточное. И не страхом — тоже не то, хотя страх никуда не делся, он просто обжился рядом, став соседом, к которому привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать. Скорее, это было внутреннее замирание. Так замирают перед прыжком в воду, когда уже стоишь на самом краю вышки: отступать бессмысленно, путь один — только вперёд, и ты понятия не имеешь, встретит тебя вода теплом или обожжёт холодом, глубоко там или нет. И ведь не узнаешь, пока не шагнёшь вниз.

Ноябрь давил глухой серостью — небо висело так низко, словно потолок в тесной каморке, а мокрый воздух насквозь пропитался запахами прелой листвы и сырого асфальта. Темнело рано: в четыре дня уже сгущались сумерки, в пять наступала глухая ночь. Таня никогда не любила ноябрь, но в этом году он казался особенно беспросветным, бесконечным. Будто намеренно растягивал дни, не подпуская декабрь, в котором должно было случиться главное.

Живот вырос таким огромным, что она уже забыла, как выглядят её собственные ноги. Стоило посмотреть вниз, и взгляд упирался в колоссальную, выпирающую округлость, которая словно жила своей отдельной жизнью. Теперь Тане приходилось аккуратно огибать углы мебели, которых прежде она и не замечала, она то и дело не вписывалась в дверные проёмы и опускалась на стул с величайшей осторожностью — так садятся люди, несущие внутри что-то очень хрупкое.

Спать стало невозможно. Какую бы позу она ни принимала, через пару минут тело начинало ныть, затекать и наливаться тяжестью. Она просыпалась по три-четыре раза за ночь. Вставала. Тяжело брела в туалет. Снова ложилась. Смотрела в темноту.

И в этой темноте — разговаривала.

К ночным беседам с малышкой она давно привыкла. Шептала тихо, почти беззвучно, одними губами — так говорят с кем-то, кто спит на соседней подушке и кого боишься разбудить.

— Ты там, я вижу, совсем не торопишься, — шептала она. — А зря. Мне уже очень тяжело.

Малышка откликалась по-своему: толкалась, лениво переворачивалась, устраиваясь поудобнее. Иногда эти движения становились такими мощными, что живот ходил ходуном, напоминая, что внутри — чужая, самостоятельная жизнь. Впрочем, почему чужая? Настоящая.

— Ладно, — сдавалась Таня. — Ладно. Появляйся, когда будешь готова.

Сумка в роддом стояла собранной в углу уже недели две. Таня то и дело перебирала её: доставала вещи, проверяла и укладывала обратно. Документы — паспорт, обменная карта, полис — лежали в отдельном кармашке, она могла нащупать их с закрытыми глазами. Детские вещи — чистые, выглаженные — казались невероятно, пугающе крошечными. Она держала их на ладони и всякий раз думала об одном и том же: неужели во всё это действительно поместится живой человек? Маленькие распашонки, носочки размером с её большой палец… Она ради интереса натягивала чепчик на кулак и долго смотрела на него.

Крошечная. Какая же она там ещё маленькая.

Катя звонила каждые два-три дня: «Как ты? Ничего не началось?» — «Нет». — «Ну, я на связи, в любое время набирай, я сразу приеду». Таня отвечала: «Хорошо». А потом долго гипнотизировала экран телефона, прокручивая в голове: «Она приедет. Она пообещала». Это знание было осязаемой, прочной нитью, которая удерживала её на плаву. Катя приедет.

Мама безучастно проходила мимо, изредка бросая на ходу: «Ну что, ещё нет?» Таня качала головой: «Нет». Мама кивала и шла по своим делам. Но однажды вечером — неожиданно, без предупреждения — она зашла в Танину комнату и остановилась в дверях. Таня сидела на кровати с книгой. Мама молча разглядывала её, а потом глухо спросила:

— Ты ешь-то нормально?

— Нормально.

— Ну ладно, — мама потопталась на пороге. — Всё будет.

И ушла. Это было всё. Два коротких слова — «всё будет», — брошенные в пустоту без всякой интонации и тепла. Но Таня смотрела на закрывшуюся дверь и думала: «Она зашла. Всё-таки зашла и сказала». Для мамы и это, наверное, было огромным шагом.

По ночам страх неизменно выбирался наружу.

Днём ей удавалось загонять его на самое дно — домашними делами, постоянным движением, тихими разговорами с самой собой, чтением. Но ночью, когда некуда было бежать и не на что отвлечься, он поднимался. Это был детальный, предельно конкретный страх. Таня много читала, изучала медицинские статьи и теоретически знала, как устроены роды. Но в два часа ночи эта сухая теория превращалась в пугающе живые картины, которые невозможно было остановить.

Боль. Она до ужаса боялась боли — и вовсе не от слабости характера, просто ей никогда ещё не приходилось испытывать ничего подобного. При свете дня она охотно верила книжным строчкам вроде: «это терпимо», «с этим можно справиться», «так задумано природой». Но ночью вера испарялась. Ночью перед глазами стояли чужие рассказы о том, как женщины кричат в родблоках. Кричат часами, выбиваясь из сил.