Максим Тихонов – Воля теней (страница 5)

Я посмотрел на лес.

Тёмный, плотный, мокрый. Обычный. Но у крайних деревьев было что-то — я скорее почувствовал, чем увидел. Тень, которая не совпадала с тем, откуда шёл свет. Потом она пропала, и я не был уверен, что вообще что-то видел.

— Андрей, — тихо сказал я.

— Вижу, — ответил он так же тихо.

Значит, не почудилось.

Дальше пошло хуже.

У путепровода, под эстакадой, лежало что-то на обочине. Накрытое брезентом, наспех, не по-казённому аккуратно — просто набросили и поставили рядом двух солдат, которые смотрели в разные стороны с оружием наготове. Наша машина притормозила в объезд, и я успел увидеть из-под края брезента: рука. Мужская, в гражданском рукаве. Неестественно вывернутая.

Водитель смотрел вперёд. Ни слова.

Андрей не пошутил.

Это было красноречивее любых слов — Андрей всегда шутил, когда нервничал, это была его стратегия против любого давления. Но сейчас он просто сидел, смотрел и молчал.

Мы проехали дальше — туда, где начинались жилые кварталы. На тротуаре мало людей для утреннего часа. Те, кто были, шли быстро, не останавливаясь. Никто не смотрел по сторонам дольше, чем нужно. Просто двигались из точки А в точку Б, как будто улица была маршрутом, а не местом, где можно задержаться.

Потом я увидел дым.

Не вдали — относительно близко, за жилыми домами, в двух-трёх кварталах. Густой, чёрный, поднимался столбом. Что-то горело не первый час — такой дым бывает, когда пожар уже не тушат, а только сдерживают. Или просто ждут, пока догорит.

Растяжка над дорогой: «Военное положение. Соблюдайте комендантский час. Будьте бдительны.»

— Лёха, — тихо сказал Андрей.

— Вижу.

— Это когда всё это...

— Не знаю.

Он замолчал.

Потому что ответа не было, и мы оба это понимали.

Мы уехали в одну страну, а вернулись в другую. Не в другое государство — в другое состояние. Когда город начинает так жить — тихо, настороженно, с оружием на каждом втором углу и брезентом на обочинах, — это значит, что что-то уже произошло. Не началось, не готовится — уже идёт.

Дома тоже война.

Я вспомнил тень у деревьев.

— Вы давно не в стране? — произнёс человек с переднего сиденья.

Голос был негромкий, ровный. Без вопросительной интонации.

— Полтора месяца, — сказал я.

— Многое изменилось.

— Вижу, — сказал я. — Когда это началось?

Пауза. Машина объехала ещё один блокпост — этот прямо на центральной улице, с двумя БТР по бокам.

— Постепенно, — сказал он. — Сначала ночью небо расчертила молниями и свет пропал. Вместе с ним и связь. Появились первые погибшие. В больницах, аварии на дорогах. Падали самолеты. Потом начали пропадать люди единичные случаи. Потом перестали быть единичными, в городе стали открыто бродить неизвестные науке животные. Пули их почти не брали. — Он помолчал. — Военное положение объявили три недели назад.

— Хищники? Сейчас их нету ? — спросил я прямо.

Он повернул голову — самую малость, не обернулся, просто дал понять, что вопрос его не удивил.

— После активных боевых действий и частых военных патрулей в городе стало немного безопаснее.

- То есть сейчас на улицах спокойно?

- В некоторых кварталах. - Другие опечатаны.

Андрей рядом тихо выдохнул.

Не от страха — от того, что худшее предположение оказалось верным. Я его понимал. Когда долго работаешь в поле, начинаешь различать два вида плохих новостей: те, что застают врасплох, и те, которых ждал, но всё равно надеялся, что ошибаешься. Второй вид всегда хуже.

— Какие кварталы опечатаны? — спросил я.

— Юго-восток преимущественно. Часть севера. — Он помолчал. — Там были самые высокие потери в первые дни. Сейчас периметр держится, но внутрь не заходят.

— Совсем?

— Совсем.

Я смотрел в окно.

Мы как раз проезжали мимо длинного забора — свежего, металлического, явно поставленного не для красоты. Поверху шла колючая проволока. Через каждые тридцать метров — фонарь, мощный, промышленный, не городской. За забором ничего не было видно, только верхушки домов — обычные панельные девятиэтажки, тёмные окна, ни движения.

— Пули их не берут, — повторил я вслух то, что он сказал раньше. — Совсем?

— Замедляют. Но

— Что их берёт? — спросил Андрей.

— Тяжелый калибр.

— Много людей ушло из города? — спросил я.

— Часть населения — в первые две недели. Официально — эвакуация. Неофициально — кто успел. — Снова эта пауза, которая была не паузой, а выбором слов. — Те, кто остался — либо не смогли уехать, либо не захотели.

— Которых больше?

— Не смогли. За городом оказалось в разы опаснее.

За окном пошли уже знакомые места — широкий проспект, тяжёлая архитектура имперских зданий, гранит и колонны, которые строили с расчётом на вечность. Они выглядели почти так же, как всегда. Почти — потому что у каждого третьего здания стоял патруль, и у некоторых перекрёстков поперёк дороги лежали бетонные блоки, только сдвинутые к обочинам, чтобы машины могли проехать.

Город держался.

Это чувствовалось — не как спокойствие, а именно как держится. Сжав зубы, не отступив, но и не расслабившись ни на секунду. Москва всегда умела это — стоять там, где другие уже сломались бы. Это было в архитектуре, в людях на тротуарах, в том, как солдаты на блокпостах стояли — прямо, без лишних движений, но и без той деревянной показной выправки, которая бывает, когда всё хорошо.

Они знали, что не всё хорошо.

И стояли.

Серое здание без вывески появилось через десять минут.

Квадратное, тяжёлое, с двойным КПП при въезде и камерами на каждом углу. Те, кто строил такие здания, всегда точно знали, зачем строят.

Машина остановилась у центрального входа.

Человек на переднем сиденье наконец повернулся.

Лицо у него было именно таким, каким я его представлял по голосу и прямой спине: резкие черты, глубокие складки у рта, глаза — внимательные, без лишнего тепла и без лишней холодности. Просто смотрят и оценивают. Привычка, выработанная за много лет работы, в которой ошибка в оценке человека стоила дорого.

Он посмотрел на меня.

Потом на меч.

Потом снова на меня — уже по-другому. Оценивающе.

— Прибыли, — сказал он.