Максим Тихонов – Воля теней (страница 4)

Он покачал головой с видом человека, который принял это как данность.

Мы сели в джип. Водитель тронулся.

Аэропорт был в получасе езды.

Я смотрел в окно на город, который мы спасли и который уже не нуждался в нас больше — хорошая позиция для отступления, когда тебя уже не нужно здесь, значит сделал то, что должен был. Я думал о том, что каждый раз, когда мир возвращается к чему-то похожему на нормальность, ты сам уже немного другой. Я чувствовал себя целым. С трудом я вернул частички своей души у этого проклятого меча. Который я так хорошо чувствовал рядом с собой в другом пространстве. Или где он прятался когда я его развеивал, так и не понял.

Мы ехали домой.

Вертолёт был рабочей лошадью, а не транспортом для людей.

Это чувствовалось сразу: металлические скамейки вдоль бортов, грубые ремни безопасности, пол в пятнах масла и чего-то тёмного, что лучше было не идентифицировать. Никаких кресел, никаких иллюминаторов с нормальным обзором — только два маленьких округлых стекла по бокам, мутных, с трещинкой на левом. Гул моторов стоял такой, что говорить приходилось громче обычного или не говорить вовсе.

Нас было семнадцать человек.

Я не считал специально — просто прикинул, пока рассаживались. Шестеро наших. Трое раненых из гражданского госпиталя — мужчина средних лет с перевязанной головой, молодая женщина, которая держала руку на перевязи и смотрела в пол, и пожилой врач с маленьким саквояжем, который, кажется, не выпускал из рук ни на секунду. Остальные — гражданские, кто как: семья с двумя детьми, один из которых спал прямо на матери, завёрнутый в её куртку, двое мужчин в гражданском, которые переглядывались и молчали, пожилая женщина в чёрном, которая сразу достала чётки и начала перебирать их беззвучно.

Рашид лично проводил нас до борта. Пожал руку. Ни одного лишнего слова.

Дверь задраили. Моторы взяли выше.

Каир пошёл вниз.

Я смотрел в иллюминатор, прижавшись щекой к холодному металлу рамки. Сначала был виден аэропорт — бетон, техника, маленькие фигуры в форме. Потом пошли крыши. Улицы, которые сверху выглядели совсем иначе, чем когда ты по ним шёл ночью с оружием. Просто узоры. Линии. Светло-серое и тёмно-серое.

Дым был виден долго.

Не весь город горел — я уже знал это, — но несколько точек ещё тлели, и с высоты их было хорошо видно: тонкие столбы, которые ветер сносил на восток. Я смотрел на них, пока они не превратились в ничто, пока сам Каир не стал просто пятном цвета на карте, а потом и пятно пропало, и под нами осталось только небо и земля.

— Смотришь? — сказал Андрей.

— Смотрю.

— И что видишь?

Я подумал.

— Город, который остался.

Он кивнул.

Мы замолчали. Это было нормально — молчать под рёв двигателей, когда земля уходит вниз и тебе пока не нужно никуда идти и ни за кем следить. Просто сидеть. Просто лететь. Это был странный вид отдыха, к которому я не совсем привык, но сейчас принял без возражений.

Женщина с чётками всё перебирала их, не останавливаясь. Беззвучно, но губы чуть двигались. Я не знал, на каком языке она молится и кому, но что-то в этом движении — ровном, механическом, очень живом — успокаивало само по себе.

Маленький ребёнок, тот, что был завёрнут в куртку, зашевелился. Мать крепче прижала его, не просыпаясь сама. Рядом с ней сидел мужчина — видимо, отец — и смотрел прямо перед собой в ничто с таким видом, будто ещё не отпустило, ещё не поверил, что это всё. Что можно просто сидеть и лететь.

Я его понимал.

Один из двух молчаливых мужчин в гражданском вдруг зажал лицо ладонями. Не громко. Почти беззвучно. Плечи чуть дёрнулись. Его сосед не повернулся — просто положил руку ему на спину и держал так, не говоря ничего.

Андрей это тоже заметил. Отвёл взгляд — деликатно, по-своему.

— Слушай, Лёха, — сказал он через некоторое время, уже тише, наклонившись ближе чтобы гул не съел слова. — А вдруг там тоже всё поменялось? Вдруг мы прилетаем, а там... ну, ты понял.

— Понял.

— Нет, я серьёзно. Мы тут полтора месяца. Это немало. Мало ли что.

— Мало ли, — согласился я.

— И что? Тебя это не беспокоит?

Я подумал по-настоящему, прежде чем ответить. Беспокоит — слишком простое слово для того, что было внутри. Что-то беспокоит, что-то нет, что-то просто ждёт, когда доберёшься и посмотришь сам.

— Это мы узнаем только когда сядем, — сказал я.

Андрей помолчал.

— Философски, — заключил он.

— Практично.

— Это одно и то же, когда ответа нет. — Он откинулся назад, прикрыл глаза. — Ладно. Буду надеяться на лучшее. Как обычно.

— Ты всегда так говоришь.

— И почти всегда ошибаюсь. Но хоть настроение хорошее.

Я не ответил, но почти улыбнулся.

За иллюминатором было только небо. Чистое, высокое, без единого облака — будто кто-то специально убрал всё лишнее, чтобы между нами и горизонтом ничего не мешало. Земли уже не было видно, только туманная полоса где-то очень далеко внизу.

Я думал о доме.

— Лёха, — сказал Андрей, не открывая глаз.

— Что?

— Ты когда последний раз нормально спал?

Я подумал.

— Не помню.

— Я тоже. — Пауза. — Спи.

— Мы летим.

— Ты не за штурвалом.

Это было разумно.

Я нашёл какое-то относительно удобное положение — насколько позволяла металлическая скамейка и ремень безопасности, — прикрыл глаза и подумал, что вряд ли засну.

Гул двигателей не прекращался, ровный и глубокий, как чужое дыхание.

Я уснул раньше, чем успел это осознать.

Во сне не было ничего — ни боя, ни голосов, ни темноты под Каиром. Просто тишина, которая давно мне не давалась наяву и которую я взял долгом — коротким, на несколько тысяч метров высоты, над чужой землёй, летя домой.

Иногда этого достаточно.

Человек на переднем сиденье так и не обернулся.

Просто сидел, смотрел вперёд, и я успел заметить только: пожилой, короткая стрижка с сединой, прямая спина человека, который привык держаться именно так — не из гордости, а по привычке, вбитой когда-то давно и оставшейся навсегда. Он не говорил. Водитель тоже молчал.

Мы выехали с аэродрома через КПП, и начались окраины.

Я смотрел в окно.

Москва всегда была такой на подъездах — серой, промышленной, бесконечной. Длинные заборы вдоль дороги, трубы, коробки складских корпусов, потом жилые девятиэтажки, плотные, одна за другой. Всё это было знакомо. Я видел это раньше много раз и мог бы смотреть не думая.

Но что-то было другим.

Я не сразу понял что — просто почувствовал сначала. Потом увидел первый блокпост.

Бетонные блоки поперёк второстепенной дороги, четверо солдат в полной экипировке — не двое, четверо, — легковая остановлена, офицер проверяет документы. Обычная сцена, если не знать, что три месяца назад таких блокпостов на этой дороге не было. За солдатами стоял бронетранспортёр. Не показательно, не для вида — просто стоял, развёрнутый башней к лесополосе вдоль дороги. Как будто лес был потенциальным противником.